Представленная ниже рукопись одна из немногих бумаг, уцелевших после большого пожара, в 1672 году разразившегося в дворянском имении Н., что располагалось среди живописных лесов Орловской губернии. Причины самого пожара, к сожалению, навсегда скрыты от нас чередой прошедших лет. Известно нам только то, что в огне погиб сам автор рукописи, он же — владелец разрушенной усадьбы…
48 мин, 46 сек 5692
Приблизившись к строению, первым делом мы увидели неуклюжую крестьянскую телегу с большой поклажею и с запряженной в нее усталой лошадью, что так же устало пережевывала овес, найденный в полуразвалившихся яслях. Постоялый двор не пустовал. Под его прогнившей от дождя и снега крышей нашли приют нищие оборванцы, калеки, беглецы, юродивые, болезные. Были среди них и женщины, страшно неопрятные, молчаливые, с потухшим взором; некоторые с грудными младенцами, которые то и дело оглашали тонким писком внутренность горницы, требуя пищи, которой на всех не хватало. Многие из них были обречены умереть на руках матерей… Были здесь сироты и постарше, всюду шнырявшие и выклянчивающие у постояльцев чего-нибудь съестного. Все это сборище не могло позволить себе купить и корки хлеба, им приходилось довольствоваться объедками, что обычно бросали наземь дворовым псам. Последние же, если они и обитали здесь, то, скорее всего, давно издохли, либо убежали, либо стали добычей волков с голодными человеческими глазами.
Хозяин двора, заросший неопрятный мужичок лет сорока, с печатью неизгладимой муки на тёмном лице, принял нас весьма радушно, хотя, если судить по его измученному взгляду, сие действие представляло для него неимоверное страдание, которое не могло унять даже обещание уплаты за еду и кров. Вместе с угрюмой девицей лет пятнадцати, которая должно быть приходилась ему дочкою, он разместил нас в общей горнице, наполненной детским плачем, кашлем, стонами и бессвязными приглушёнными разговорами. В воздухе витал плотный дух давно немытых человеческих тел и гниющей соломы. При виде чужих страданий у меня защемило сердце. Я в равной степени испытывал отвращение и жалость, и мне отчаянно захотелось покинуть это место как можно скорее. Но стоило подумать о Митьке: малый уже двое суток не ел, как следует, да и долго ли выдержишь на кореньях и зеленых ягодах, от которых и вовсе можно ноги протянуть. Да и отдохнуть нам не помешало бы.
Помимо нас посетителей было немного. Первыми из них были два дюжих лесника, молчаливо склонившие заросшие кудрявые головы над мисками с жидкой, ничем не заправленной каши. Подле них вились, точно собачонки, два мальца, жадно поглядывающие на то, что было у них в посуде. Они явно раздражали лесничих, так как один их них, хмуро ворча в бороду, дал мальчонке крепкую затрещину, отгоняя его прочь. Но тот и не думал отступаться, а просто сел на пол неподалеку, по-прежнему заглядывая мужику в рот.
Также в числе посетителей была семья из трех человек, и я сразу понял, чью телегу мы видели снаружи. Они сидели поодаль от нас у самой стены, в самом краю длинного стола. Молодой, усатый мужчина в темно-зеленом поношенном кафтане, его жена и маленький, не более полутора годков мальчик, которого мать все время держала на руках. Скорее всего, мужчина был лавочником, решивший с семьей и всем своим скарбом перебраться на новое место. Они заканчивали свой обед, и было видно, что держатся они беспокойно. Мужчина то и дело окидывал горницу настороженным взглядом, точно волк, следящий за тем, чтобы никто не посмел приблизиться к его семье. Женщина же кормила ребенка с ложки, реже потчевала себя. Сынок их упорничал, не желая пробовать кушанья, и тогда она говорила ему что-то забавное ласковым голосом. В ожидании нашей похлебки я невольно засмотрелся на них.
Женщина была ещё очень молода и хороша собой, и даже мешковатое дорожное платье и тяжелый платок на голове не могли скрыть её теплой домашней красоты. Нежный овал лица, большие внимательные глаза, чувственные губы в обрамлении легких морщинок, красивые белые полные руки. Меня словно заворожило то, с какой легкостью и проворством управлялась она с малышом, не желавшим отведать каши. Глава семьи, как я уже упоминал, также был ещё далеко не стар, но жизненные хлопоты наложили-таки на него свой неизгладимый отпечаток. Но, как представлялось мне, сил и упорства ему не занимать; рядом с ним эта достойная женщина должна чувствовать себя в полной безопасности.
Невесть откуда взявшееся чувство одиночества охватило меня. Единство их семьи коснулось меня, мягкой рукою тронула сердце, заставило вспомнить о всей нежности домашнего очага, ныне уже недоступного для меня…
Как странно, эти люди были мне незнакомы, нам не довелось перекинуться ни словечком… но тем не менее, я проникся к ним душевностью…
Хозяин двора, заросший неопрятный мужичок лет сорока, с печатью неизгладимой муки на тёмном лице, принял нас весьма радушно, хотя, если судить по его измученному взгляду, сие действие представляло для него неимоверное страдание, которое не могло унять даже обещание уплаты за еду и кров. Вместе с угрюмой девицей лет пятнадцати, которая должно быть приходилась ему дочкою, он разместил нас в общей горнице, наполненной детским плачем, кашлем, стонами и бессвязными приглушёнными разговорами. В воздухе витал плотный дух давно немытых человеческих тел и гниющей соломы. При виде чужих страданий у меня защемило сердце. Я в равной степени испытывал отвращение и жалость, и мне отчаянно захотелось покинуть это место как можно скорее. Но стоило подумать о Митьке: малый уже двое суток не ел, как следует, да и долго ли выдержишь на кореньях и зеленых ягодах, от которых и вовсе можно ноги протянуть. Да и отдохнуть нам не помешало бы.
Помимо нас посетителей было немного. Первыми из них были два дюжих лесника, молчаливо склонившие заросшие кудрявые головы над мисками с жидкой, ничем не заправленной каши. Подле них вились, точно собачонки, два мальца, жадно поглядывающие на то, что было у них в посуде. Они явно раздражали лесничих, так как один их них, хмуро ворча в бороду, дал мальчонке крепкую затрещину, отгоняя его прочь. Но тот и не думал отступаться, а просто сел на пол неподалеку, по-прежнему заглядывая мужику в рот.
Также в числе посетителей была семья из трех человек, и я сразу понял, чью телегу мы видели снаружи. Они сидели поодаль от нас у самой стены, в самом краю длинного стола. Молодой, усатый мужчина в темно-зеленом поношенном кафтане, его жена и маленький, не более полутора годков мальчик, которого мать все время держала на руках. Скорее всего, мужчина был лавочником, решивший с семьей и всем своим скарбом перебраться на новое место. Они заканчивали свой обед, и было видно, что держатся они беспокойно. Мужчина то и дело окидывал горницу настороженным взглядом, точно волк, следящий за тем, чтобы никто не посмел приблизиться к его семье. Женщина же кормила ребенка с ложки, реже потчевала себя. Сынок их упорничал, не желая пробовать кушанья, и тогда она говорила ему что-то забавное ласковым голосом. В ожидании нашей похлебки я невольно засмотрелся на них.
Женщина была ещё очень молода и хороша собой, и даже мешковатое дорожное платье и тяжелый платок на голове не могли скрыть её теплой домашней красоты. Нежный овал лица, большие внимательные глаза, чувственные губы в обрамлении легких морщинок, красивые белые полные руки. Меня словно заворожило то, с какой легкостью и проворством управлялась она с малышом, не желавшим отведать каши. Глава семьи, как я уже упоминал, также был ещё далеко не стар, но жизненные хлопоты наложили-таки на него свой неизгладимый отпечаток. Но, как представлялось мне, сил и упорства ему не занимать; рядом с ним эта достойная женщина должна чувствовать себя в полной безопасности.
Невесть откуда взявшееся чувство одиночества охватило меня. Единство их семьи коснулось меня, мягкой рукою тронула сердце, заставило вспомнить о всей нежности домашнего очага, ныне уже недоступного для меня…
Как странно, эти люди были мне незнакомы, нам не довелось перекинуться ни словечком… но тем не менее, я проникся к ним душевностью…
Страница 4 из 14
