Папка спит в подвале главное его не разбудить

Я задумался. Всё, что написано сейчас, если убрать намёки, выглядит как обычная жизнь детей в тяжёлое время раненой страны. В этом и есть вся трагедия — её можно осмыслить только взрослым. Я смог понять, что череда мелких детских решений, таких же, какие делают дети в любой стране, привела к чересчур жестокому финалу. Судьба — будь она или сама жизнь — видимо, любит жестокие шутки. Все дети как дети, а вам нате — голова на блюде.

Я часто корю себя за пассивность в тот день. Если бы я вступился за Федю, если бы отказался играть в его доме, тогда можно было бы всё исправить. Вернее, тогда не пришлось бы ничего исправлять. Не было бы крови. Не было бы могилок. Не было бы того, из-за чего я потерял голос и не могу говорить. Не было бы страшных снов по ночам, из-за которых у меня бессонница. Не было бы ничего.

Но всё тогда выглядело слишком нормальным.

Лицо Фёди не выражало ничего, когда мы подходили к его дому. Он лишь изредка поглядывал на нас из-за плеча, будто надеялся, что мы передумаем. Но мы шли неумолимо за ним — особенно Маша. Она решила, что игра будет здесь, значит, так и будет.

Фёдя всегда был спокойным — даже, наверное, нетипично спокойным для ребёнка. Я списывал это на гениальность: мол, творческий человек с талантом должен быть либо тихим, как вода, либо буйным, как ураган.

Фёдор открыл дверь и впустил нас. У моих соседей в доме пахло кошкой. У меня — едой и выпечкой. В доме Маши пахло скорбью: свечами, мылом и чем-то ещё травянистым. Здесь же не пахло ничем, кроме едва уловимого запаха прелой земли, будто кто-то оставил подпол открытым.

Дом, на удивление (хотя я не знаю, почему это вызвало у меня удивление), был чистым и ухоженным. Даже слишком ухоженным — как музей с экспозицией жизни обычных людей. Всё было готово к использованию, но будто никогда не использовалось.

В десять лет невозможно понять, в каком доме живут, а в каком — нет. Сейчас бы я, естественно, схватил Машу и сбежал. Но тогда я не обратил внимания, что в доме нет никаких признаков жизни — только мебель, гарнитуры и всё остальное, что нужно для заселения. Будто его готовили для витрины магазина: заселяйся и живи.

Маша осматривала дом с профессиональным азартом, подмечая, где будет прятаться и где искать нас. Федя подошёл к двери в подвал, указал на неё и сказал:

— Папка спит в подвале. Главное его не разбудить.

Я запомнил эту фразу навсегда. Он много чего ещё говорил, но главное — мы ни в коем случае не должны были открывать эту дверь. Мне было интересно почему, но Фёдор не объяснял. Потом сдался и ответил, что папка устал после ночной работы и ему просто нравится спать в подвале. Такое объяснение меня удовлетворило. И, господи, я даже сам захотел жить в подвале. Решил, что это, наверное, классное место.

Мы долго играли у него в доме и не нарушали запрета. Мест, где можно было спрятаться, хватало. Малышку, правда, бесило, что Федя её постоянно находит. Она иногда злилась, устраивала истерики и кричала, почему он не может найти меня первым. Я был ребёнком, но уже догадывался, почему. Он любил её всем своим мальчишеским сердцем и потому уделял внимание только ей. Ему нравилось, найдя её, прикоснуться, обнять. Нравилось тепло её тела. Она была слишком глупа и юна, чтобы это понять.

И вот в один из дней — тот самый, роковой — когда я спрятался за шторкой, из-за которой было видно дверь в подвал, Маша открыла её. Видимо, она думала, что он не найдёт её там и тогда она победит. А про предостережение то ли забыла, заигравшись, то ли решила пойти на всё ради победы. Этого уже не узнать. Я окликнул её, но она не услышала. Раздался пронзительный, оглушительный крик, и я бросился в подвал.

То, что я увидел, повергло меня в шок. В совершенно пустом подвале на цепи находилось нечто огромное, лишь отчасти напоминающее человека. Похожее на утопленника, вытащенного из реки, — только размером с десяток таких трупов. Голова была больше тела, огромные глаза прятались под массивными веками, а ресницы были чуть ли не в мой тогдашний рост. Это чудовище подползло к Маше, схватило её за талию атрофированными, похожими на сучья руками и засунуло в рот. Хруст откусываемой головы я не смог забыть. Даже через двадцать лет.

— Папка, папка… Спокойнее, пап… Что ты наделал! Прошу, засыпай!… Беги, Сёма, беги. Пока он не проснулся полностью. Я попробую его задержать… Главное, не топай. Не создавай лишних звуков. Папка, всё хорошо, спи давай… Тебе нужно поспать…

Он ещё что-то говорил своему отцу. Я не слышал — бежал со всех ног из этого чудовищного места.

Я знал, что родителей нет дома, поэтому сразу помчался к соседям. Дядя Гриша встретил меня у порога — напуганного, зареванного, запыхавшегося. Мой вид кричал, что случилось горе. Помню, как он тряс меня за плечи, а я пытался рассказать о случившемся. Но ничего не выходило. Я беззвучно открывал рот, будто рыба, которой не хватает воздуха. Из горла не вырывалось ни звука. И до меня дошло: за всю эту страшную дорогу я не проронил ни слова.