Фандом: Ориджиналы. В том, что они очутились в фагрендских северных катакомбах, отрезанные от всего остального мира, промокшие, продрогшие и усталые, была вина только Драхомира Астарна, который по своей дурости разозлил гордых и крайне вспыльчивых фагрендцев так, что те в одно мгновение схватились за вилы, копья и кинжалы и гнались за ними вплоть до входа в катакомбы, который тут же задвинули тяжёлым валуном — судя по слухам и разным старым легендам, вход и выход в фагрендские катакомбы был один-единственный.
48 мин, 56 сек 11047
Ноги и руки точно были целы. На счёт головы Мир был не столь уверен, но, кажется, даже она была на своём месте. Правда, Драхомиру казалось, что его ударили по ней чем-нибудь тяжёлым. Чем-то очень тяжёлым, по правде говоря, потому как соображать он мог сейчас с трудом. Приподняться на подушке удалось не сразу.
Почему-то в голове поселилась мысль, что перстень — тот самый, с рубином — отец у него обязательно отнимет. Перстень был подарен на посвящение, и являлся очень могущественным артефактом, владеть которым, пожалуй, теперь Драхомиру вряд ли кто позволит. Ближайшие сто тысяч лет так точно.
Перестав размышлять о том, как его угораздило здесь очутиться, Мир прислушался — за дверью ругались. Он слышал почти визгливое материнское «Как только вы посмели потащить его за собой в Ядро?», а минутой позже «Как вы смеете смеяться над жизнью собственного сына?», слышал громкий, неприятный смех тётки Равенны и язвительное замечание Катрины Шайлефен о вздорных мальчишках, которые лезут туда, куда их не просят, не то что её обожаемый зануда Говард. Гарольд, кажется, тоже что-то говорил — не оправдывался, нет, это не было бы на него похоже. Он говорил, что Миру следует отлежаться, отдохнуть, что возвращаться к занятиям ещё слишком рано. И снова поднялся невообразимый гвалт — матушка доказывала, что подобное обращение с учениками следует пресекать на корню, Катрина Шайлефен твердила, что он, Драхомир, заслуживал хорошей взбучки за своё поведение, тётя Равенна утверждала, что подобное поведение племянника её вполне веселило, хотя хорошей порки он всё равно заслуживал. А потом… Потом отец весомо и серьёзно припечатал: «Ничего не случилось». И голоса смолкли.
Некоторое время было совсем тихо. Мир смотрел в потолок, разглядывая давным-давно нарисованные звёзды, и думал. Думал почему-то о небе. И о той энергии, что встретила его в Ядре. И о том голосе, что назвал его Фольмаром — по фамилии его биологической матери, которую Драхомир, по правде говоря, не особенно хотел знать.
А потом скрипнула дверь. Скрипнула — и послышалась знакомая тяжёлая поступь. Отец не стал пододвигать стул, а сел прямо на кровать, предварительно убедившись, что он не сядет на ноги или руки сына.
— Ну что, герой? — невесело усмехнулся отец, посмотрев не то расстроенно, не то разочарованно. — Как себя чувствуешь?
В уголках его глаз залегли глубокие морщины, а глаза смотрели непривычно серьёзно и почти грустно — без того обыкновенного веселья, которое всегда его сопровождало. Однако злости или гнева в его глазах не было, и Мир улыбнулся. Отец тоже усмехнулся — всё так же невесело. Усмехнулся, пододвинулся и вложил в ладонь Драхомира тот перстень, который он так и не надел, после пещеры големов.
Арго Астал ещё некоторое время сидел у постели сына и смотрел на него, вглядывался в уставшее лицо, смотрел на синяки, которые почему-то до сих пор не сошли, провёл рукой по спутанным волосам и, очевидно что-то заметив, помрачнел ещё больше и тяжело вздохнул.
— Матери скажешь, что всё с тобой в порядке, — весомо и очень строго припечатал отец, перед тем как подняться и выйти из комнаты.
Мир улыбнулся и покрепче сжал перстень.
Почему-то в голове поселилась мысль, что перстень — тот самый, с рубином — отец у него обязательно отнимет. Перстень был подарен на посвящение, и являлся очень могущественным артефактом, владеть которым, пожалуй, теперь Драхомиру вряд ли кто позволит. Ближайшие сто тысяч лет так точно.
Перестав размышлять о том, как его угораздило здесь очутиться, Мир прислушался — за дверью ругались. Он слышал почти визгливое материнское «Как только вы посмели потащить его за собой в Ядро?», а минутой позже «Как вы смеете смеяться над жизнью собственного сына?», слышал громкий, неприятный смех тётки Равенны и язвительное замечание Катрины Шайлефен о вздорных мальчишках, которые лезут туда, куда их не просят, не то что её обожаемый зануда Говард. Гарольд, кажется, тоже что-то говорил — не оправдывался, нет, это не было бы на него похоже. Он говорил, что Миру следует отлежаться, отдохнуть, что возвращаться к занятиям ещё слишком рано. И снова поднялся невообразимый гвалт — матушка доказывала, что подобное обращение с учениками следует пресекать на корню, Катрина Шайлефен твердила, что он, Драхомир, заслуживал хорошей взбучки за своё поведение, тётя Равенна утверждала, что подобное поведение племянника её вполне веселило, хотя хорошей порки он всё равно заслуживал. А потом… Потом отец весомо и серьёзно припечатал: «Ничего не случилось». И голоса смолкли.
Некоторое время было совсем тихо. Мир смотрел в потолок, разглядывая давным-давно нарисованные звёзды, и думал. Думал почему-то о небе. И о той энергии, что встретила его в Ядре. И о том голосе, что назвал его Фольмаром — по фамилии его биологической матери, которую Драхомир, по правде говоря, не особенно хотел знать.
А потом скрипнула дверь. Скрипнула — и послышалась знакомая тяжёлая поступь. Отец не стал пододвигать стул, а сел прямо на кровать, предварительно убедившись, что он не сядет на ноги или руки сына.
— Ну что, герой? — невесело усмехнулся отец, посмотрев не то расстроенно, не то разочарованно. — Как себя чувствуешь?
В уголках его глаз залегли глубокие морщины, а глаза смотрели непривычно серьёзно и почти грустно — без того обыкновенного веселья, которое всегда его сопровождало. Однако злости или гнева в его глазах не было, и Мир улыбнулся. Отец тоже усмехнулся — всё так же невесело. Усмехнулся, пододвинулся и вложил в ладонь Драхомира тот перстень, который он так и не надел, после пещеры големов.
Арго Астал ещё некоторое время сидел у постели сына и смотрел на него, вглядывался в уставшее лицо, смотрел на синяки, которые почему-то до сих пор не сошли, провёл рукой по спутанным волосам и, очевидно что-то заметив, помрачнел ещё больше и тяжело вздохнул.
— Матери скажешь, что всё с тобой в порядке, — весомо и очень строго припечатал отец, перед тем как подняться и выйти из комнаты.
Мир улыбнулся и покрепче сжал перстень.
Страница 14 из 14
