Потребитель

Тёмный лик древнего идола смотрел тупо и сурово. Так смотрит выживший из ума старый разбойник на кровавое дело рук своих. Сколько помнила себя Анфишка, идол всегда смотрел именно так. Хотя отец и говорил ей что идол — это великий бог Ялдаваоф, что его нужно чтить и любить, — Анфишка была к нему в целом равнодушна. Только слегка побаивалась. Привычка идола каждую Пасху жрать девочек и мальчиков была тому главной причиной. В канун мрачного весеннего праздника отец всегда уезжал на своём тракторе за далёкий степной горизонт — туда, где жили гои. Анфишка оставалась на хуторе одна, не считая кур и овец. В этот день её начинали донимать непонятные полумысли. Размытые образы какой-то другой жизни всплывали из лужи подсознания и причудливо кувыркались в голове. Тогда Анфишка срывала с головы бейсболку и, размахивая ею, с визгом неслась к идолу. Деревянный истукан молча созерцал беснование. Сорвав с себя рубаху и джинсы, Анфишка неистово прыгала и корчилась, каталась по земле, выла и материлась. А когда уставала, то садилась в грязь и принималась неумело ласкать себя. Идол хмуро смотрел. Бесхитростные ласки никогда ни к чему не приводили. Раздосадованная и обиженная, Анфишка уходила в дом. Доставала из погреба кусок сырого мяса со специями и жрала. Пряненький запашок успокаивал. От солоноватого вкуса во рту становилось легче и телу, и душе. Образы и полумысли исчезали в уютном мраке — Анфишка вытягивалась на лавке и засыпала.

Вечером возврашался отец. Тракторный грохот за грязными окнами будил Анфишку. Она выбегала во двор и помогала отцу сгрузить с трактора пасхальную добычу — очередное гойское дитя. Анфишка радостно глумилась над добычей: тыкала острой палкой, плевала в харю…

Отец меж тем уходил в дом. Возвращался он облачённый в багровые жреческие одеяния, дышал самогонной свежестью, помолодевший и бодрый. Пока Анфишка караулила жертву, он запаливал перед идолом огромный костёр. Чёрный дым и запах бензина растекались по двору.

Зажав в руке топор, отец хватал жертву за волосы и волок к подножию идола. Отец воздевал руку с топором к небу и нараспев произносил хвалы и молитвы Ялдаваофу. Когда идол давал знак, отец резко и сильно бил топором в оттянутую шею жертвы. Миг — и отрубленная голова в отцовской руке таращилась расширенными глазами на тёмный лик древнего кумира. Затем, почтительно бормоча мантры, отец мазал божественный лик невинной кровью. Голова гойского агнца насаживалась на шест подле Ялдаваофа. Тело протыкалось железным вертелом и жарилось на костре, исходя аппетитными соками. Отец приносил из сарая канистру самогону, и начинался пир в честь бога. А затем, до следующего прихода весны, шла простая размеренная жизнь. Так обычно всё и происходило. Но не в эту Пасху.

Разбойничий лик древнего божества, как всегда, смотрел тупо и сурово. Отец, бормоча под нос, ходил по двору, нехорошо поглядывая. Он сильно тосковал и нервничал — на то были причины. Пришла пора пасхального жертвоприношения, а приносить идолу было нечего. Гои удвоили патрули вокруг своих земель и, кроме того, спрятали несовершеннолетних в специальный строгоохраняемый бункер. Да и трактор вчера, во время поездки за съедобным навозом диких свиней, подбили из базуки китайские дикари. Ялдаваоф впервые за много Пасх рисковал остаться без праздничного подношения. Анфишка, в отличие от отца, не особенно переживала по этому поводу. Гораздо больше она волновалась, что сама не отведает свежего гойского мясца. Под прожаренные молодые ягодицы папин самогон идёт непередаваемо смачненько.

— Эй, Анфишка!

Анфишка перестала грезить вкусными ягодицами и оглянулась на отца. Тот стоял сутуло набычившись и поигрывал топором.

— Чего, пап?

— Слухай, дочурка, а ты случась, того не того?

Отец шевелил густыми бровыми и смотрел вопрошающе.

— Чего не того-того?

— Ну, без меня тута не еблась исчо ни с кем?

— Да ты чё, пап! С кем тута ебаться-то? С баранами, что ли? Только с тобой раза четыре было, да ведь ты сам говорил, что с родным отцом — это не грех и вроде как не считается.

— Ну да, ну да… С отцом, то есмь со мной — эт не в счёт… А так, сталбыть, ты почти что и девственница… То есмь чистое, беспорочное дитё. Верно я рассудил?

— Ну, вродь верно… А чё?

— А то… Вроде как ничего. Ты, дочурка, ничего такого и не думай себе.

Волчьи глаза отца светились нехорошим счастливым огнём. Анфишка напряглась.

— Ты чё это, пап? Чё такое задумал-то?

— Чё, чё… А вот чё!

Отец вдруг резко прыгнул на Анфишку и с размаху двинул её по челюсти. Анфишка брыкнулась в грязь и завыла. В её рыжей голове вспыхнула дрянная полумысль, которая как-то объяснила происходящее…

— Не на-а-а-ада-а-а!

Анфишка яростно отбивалась, веснушчатые кулаки свирепо молотили отцовскую тушу.

Но отец был крупен и силён. Навалившись на Анфишку, он в два приёма скрутил брючным ремнём извивающиеся руки.

— Ты, доча, лучше не противься… Лучше по-хорошему прими свою долю… — твердил отец, брызжа густой слюной сквозь длинные редкие зубья.

— Не хочу! Пуст-и-и-и, сволочуга ёбаная!