Проснувшись и открыв глаза, Альфред, прежде всего, увидел своё отражение в зеркале, которое стояло напротив его кровати. Почему-то он этого отражения испугался; показалось ему, что какой-то другой, незнакомый человек смотрит на него.
150 мин, 21 сек 19802
Вдруг фитили на свечах замерцали синими льдинками, и вот уже взвились, источая холод девять синих огоньков, высветили испуганное лицо Елены, и торжественное, и почти безумное лицо Альфреда.
Высветили они и вделанную в колонну маску. Находилась она на двухметровой высоте, так что можно было предположить, что создатели колонны отличались немалым ростом.
— Я тоже хочу поместить лицо в эту маску, — сказал Альфред.
— Зачем? — удивилась Елена.
— Не знаю, но, может быть, мне откроется что-нибудь важное.
Альфред оглянулся, и, приметив лежавший в стороне кусок глыбы, подтащил его к колонне. Подсвечник он передал Елене, но она быстро поставил его на пол, вымолвив:
— Не могу держать. Этот огонь леденит… Мне так холодно…
Альфред встал на кусок глыбы, и его лицо оказалось как раз напротив маски. Елена взмолилась:
— Ну зачем, зачем ты это делаешь? Я не только про эту маску говорю, а вообще — почему ты не можешь жить нормально, спокойно? Зачем тебе эти опасные приключения, от которых кровь стынет?
— Я ещё не знаю, — печально ответил Альфред. — Зачем мне, то есть моему создателю, понадобилось отправляться в ад? Он говорил о какой-то прекрасной цели… Э-эх, вспомнить бы эту цель. Ну вот сейчас у меня слабая надежда — может, поместив лицо в маску, я вспомню.
— А ещё одного двойника не создашь?
— Нет. Даже, если бы и захотел, то не смог бы. Потому что для этого требуется магический ритуал, который я сейчас совершенно не могу вспомнить. Ну всё, Елена. Ты не волнуйся, я только немного своё лицо подержу там, и, скорее всего, ничего не произойдёт. После этого мы будем выбираться наверх…
С этими словами Альфред поместил своё лицо в маску.
Елена, сцепив руки на груди, стояла почти такая же недвижимая, как статуя, и только вот тряслась. Тряслась от холода, от напряжения, от страха. Зато Альфред, как погрузил своё лицо в маску, так больше и не двигался.
Девушка уже собиралась окликнуть его, когда заметила, как ярче засияло пламя девяти свечей. Да и не свечи это уже были, а настоящие факелы из синего, ледяного пламени. В одно мгновенье прогорели они, но уже не было прежней тьмы.
По колонне словно огненная паутина расползлась. Из бессчётных трещинок выбивалось пульсируя, лавовое свечение. Гораздо более широкие, хотя и не такие яркие трещины раскололи пол. Из них тоже вырывались отблески далёкого пламени. Но самым страшным был стон — то была чудовищная музыка преисподней, слитый с гулом, беспрерывный, содержащий в себе все возможные и невозможные ноты страдания, глубочайший в своей безысходности стон даже не тысяч, а миллионов и миллиардов голосов…
Чтобы не слышать этой сводящей с ума музыки, Елена зажала уши, но вибрация этой муки проникала через пол в её ноги, и дальше — распространялась по всему телу.
И всё же она, не надеясь быть услышанный за этим гулом пламени и муки, закричала:
— Альфред!
Но глаза её расширились, и она, оступившись, едва не полетела в бездну, когда увидела, что происходит с Альфредом. Его ноги оторвались от пола, и всё тело приняло вертикальное положение, а потом сделалось таким же угольно-чёрным, как и вся колонна. При этом его лицо оставалось погружённым в маску, а руки были плотно прижаты к бокам и не двигались.
Девушка бросилась к нему, схватила за ноги, попыталась оттащить. Но, казалось, что не живого человека, а статую из гранита держит она. Причём эта статуя, так же как и поверхность колонны становилась то ледяной, то жаркой. И ещё на этом преображённом Альфреде появились руны.
Елена закрыла глаза, и из всех сил продолжала отдёргивать Альфреда. В голове её что-то пылало, ей казалось что сливается она с этим мученическим воплем ада, который заполнял всё вокруг. Но всё же внутри её ещё жили мысли: «Я погибаю. Но я не могу бежать. Я не могу оставить Альфреда. Это было бы предательством. Пускай мы погибнем вместе»…
Альфред стоял на маленьком островке, среди океана пылающей магмы. Два огненных потока низвергались откуда-то сверху, из стремительно клубящегося багрового дыма.
Жар был такой, что та одежда, которая оставалась на Альфреде, задымилась, начала тлеть, волосы на голове уже слипались в одну массу. Ему казалось, что и кожа уже горит. Он закричал от нестерпимой боли, но его крик бесследно потонул в том многоголосом стоне, который услышала наверху Елена, и который здесь, в пекле, был гораздо более громким.
Вот лавовый океан вздулся, и из него выглянула голова змея, который весь состоял из раскалённого до бела металла. Из его алмазных глаз сыпались искры. Змей навис над островом, и агонизирующий Альфред понял, что у него уже нет сил, чтобы бежать. Да и некуда было бежать — повсюду была магма.
Змей распахнул глотку, и высунулся из неё длинный, ещё более яркий, чем тело змея язык, обмотался вокруг тела Альфреда. И Альфред тут же вспыхнул факелом, превратился в уголь. Но он не умер. Более того — он сохранил ясность рассудка, и перестал чувствовать боль.
Высветили они и вделанную в колонну маску. Находилась она на двухметровой высоте, так что можно было предположить, что создатели колонны отличались немалым ростом.
— Я тоже хочу поместить лицо в эту маску, — сказал Альфред.
— Зачем? — удивилась Елена.
— Не знаю, но, может быть, мне откроется что-нибудь важное.
Альфред оглянулся, и, приметив лежавший в стороне кусок глыбы, подтащил его к колонне. Подсвечник он передал Елене, но она быстро поставил его на пол, вымолвив:
— Не могу держать. Этот огонь леденит… Мне так холодно…
Альфред встал на кусок глыбы, и его лицо оказалось как раз напротив маски. Елена взмолилась:
— Ну зачем, зачем ты это делаешь? Я не только про эту маску говорю, а вообще — почему ты не можешь жить нормально, спокойно? Зачем тебе эти опасные приключения, от которых кровь стынет?
— Я ещё не знаю, — печально ответил Альфред. — Зачем мне, то есть моему создателю, понадобилось отправляться в ад? Он говорил о какой-то прекрасной цели… Э-эх, вспомнить бы эту цель. Ну вот сейчас у меня слабая надежда — может, поместив лицо в маску, я вспомню.
— А ещё одного двойника не создашь?
— Нет. Даже, если бы и захотел, то не смог бы. Потому что для этого требуется магический ритуал, который я сейчас совершенно не могу вспомнить. Ну всё, Елена. Ты не волнуйся, я только немного своё лицо подержу там, и, скорее всего, ничего не произойдёт. После этого мы будем выбираться наверх…
С этими словами Альфред поместил своё лицо в маску.
Елена, сцепив руки на груди, стояла почти такая же недвижимая, как статуя, и только вот тряслась. Тряслась от холода, от напряжения, от страха. Зато Альфред, как погрузил своё лицо в маску, так больше и не двигался.
Девушка уже собиралась окликнуть его, когда заметила, как ярче засияло пламя девяти свечей. Да и не свечи это уже были, а настоящие факелы из синего, ледяного пламени. В одно мгновенье прогорели они, но уже не было прежней тьмы.
По колонне словно огненная паутина расползлась. Из бессчётных трещинок выбивалось пульсируя, лавовое свечение. Гораздо более широкие, хотя и не такие яркие трещины раскололи пол. Из них тоже вырывались отблески далёкого пламени. Но самым страшным был стон — то была чудовищная музыка преисподней, слитый с гулом, беспрерывный, содержащий в себе все возможные и невозможные ноты страдания, глубочайший в своей безысходности стон даже не тысяч, а миллионов и миллиардов голосов…
Чтобы не слышать этой сводящей с ума музыки, Елена зажала уши, но вибрация этой муки проникала через пол в её ноги, и дальше — распространялась по всему телу.
И всё же она, не надеясь быть услышанный за этим гулом пламени и муки, закричала:
— Альфред!
Но глаза её расширились, и она, оступившись, едва не полетела в бездну, когда увидела, что происходит с Альфредом. Его ноги оторвались от пола, и всё тело приняло вертикальное положение, а потом сделалось таким же угольно-чёрным, как и вся колонна. При этом его лицо оставалось погружённым в маску, а руки были плотно прижаты к бокам и не двигались.
Девушка бросилась к нему, схватила за ноги, попыталась оттащить. Но, казалось, что не живого человека, а статую из гранита держит она. Причём эта статуя, так же как и поверхность колонны становилась то ледяной, то жаркой. И ещё на этом преображённом Альфреде появились руны.
Елена закрыла глаза, и из всех сил продолжала отдёргивать Альфреда. В голове её что-то пылало, ей казалось что сливается она с этим мученическим воплем ада, который заполнял всё вокруг. Но всё же внутри её ещё жили мысли: «Я погибаю. Но я не могу бежать. Я не могу оставить Альфреда. Это было бы предательством. Пускай мы погибнем вместе»…
Альфред стоял на маленьком островке, среди океана пылающей магмы. Два огненных потока низвергались откуда-то сверху, из стремительно клубящегося багрового дыма.
Жар был такой, что та одежда, которая оставалась на Альфреде, задымилась, начала тлеть, волосы на голове уже слипались в одну массу. Ему казалось, что и кожа уже горит. Он закричал от нестерпимой боли, но его крик бесследно потонул в том многоголосом стоне, который услышала наверху Елена, и который здесь, в пекле, был гораздо более громким.
Вот лавовый океан вздулся, и из него выглянула голова змея, который весь состоял из раскалённого до бела металла. Из его алмазных глаз сыпались искры. Змей навис над островом, и агонизирующий Альфред понял, что у него уже нет сил, чтобы бежать. Да и некуда было бежать — повсюду была магма.
Змей распахнул глотку, и высунулся из неё длинный, ещё более яркий, чем тело змея язык, обмотался вокруг тела Альфреда. И Альфред тут же вспыхнул факелом, превратился в уголь. Но он не умер. Более того — он сохранил ясность рассудка, и перестал чувствовать боль.
Страница 8 из 40
