Рефлекс

И вот прошел еще один год их совместного брака. Они, как всегда, отпраздновали это событие в самом лучшем ресторане города. Пришили, поели, потрепались ни о чем, расплатились и ушли. Дома, как положено в этот день, занялись любовью. Наступило утро, теперь вместе они были шесть лет. И она проспала. Проспала выходной завтрак, который должен был быть готов ровно в полдесятого утра. Он, как и много раз до этого, набросился на нее с упреками, сам при этом лежал с ней рядом в постели. Он завелся с пол-оборота, как только увидел на часах девять тридцать одну. Он сам проснулся лишь от того, что желудок запросил очередной порции пищи в установленный час. Ей прямо в ухо вырвался поток бранных слов из его уст, сопровождаемый слюнной массой. Спросонья она не поняла, что произошло, в испуге отпрянула от него, свалилась с кровати, больно ударившись локтем об пол. Он набросился на нее, и в очередной раз хотел побить, но она ловко увернулась и выбежала из спальни, ударив его ногтями и оставив три кровавых борозды на небритой щеке. Он с диким ревом побежал за ней. Эта сука поплатится, он убьет ее. Задушит собственными руками. Эта неблагодарная тварь изуродовала его. Теперь это прекрасное мужественное лицо будет навек обезображенным. Она поняла, что в этот раз не сможет сопротивляться, ей не удастся легко отделаться. На этот раз он ее в лучшем случае покалечит, а в худшем… Об этом не хотелось думать. Хотя, что лучше, а что хуже — было еще вопросом. Он настиг ее у входной двери в квартиру. Она пыталась убраться поскорее отсюда в одном лишь тонком халате не голое тело, несмотря на лютый холод, что стоял на улице. Замок не поддавался. Он схватил ее сзади за шею и с силой швырнул на пол в прихожей. Она снова больно ударилась, и к старым синякам прибавились новые. Он начал надвигаться, она — пятиться на локтях. Его глаза горели настоящим безумием, лицо исказила маска ярости, а кровь на нем превратила человеческий лик в лик зверя. Она попыталась встать, защищаясь ногами, но ему все равно удалось ударить ее в бок, да так, что хрустнули кости. Она пролетела по коридору, и полустеклянная дверь в зал разлетелась градом осколков под ударом ее тела. Небольшие осколки впились в кожу, и из маленьких, но многочисленных ранок тонкими струйками потекла кровь. В ее помутневшем сознании пульсировала злая мысль — бежать нужно было не на улицу, а в кухню, где на разделочном столе лежали ножи. Он встал над ней и закричал, что есть дури, тыча пальцем себе в окровавленное лицо: «Что ты наделала, сука?! Что ты, тварь, наделала?!». Она не отвечала, потому что не могла, да даже если бы и могла, то не ответила бы. Она попыталась злобно улыбнуться, но губы лишь искривились гримасой боли. Он понял этот жест и сильно пнул ее в бок. Она ойкнула, но не закричала, хотя очень хотелась — боль была невероятная. Она не заплакала, хотя по щекам текли слезы. «Ты изуродовала меня, а я изуродую тебя!» — проорал он и двинулся на кухню. В это время она попыталась встать и найти хоть какое-то оружие для обороны, но тело не подчинилось, лишь позволило ей доползти до середины зала. Она в изнеможении с четверенек упала на грудь и замерла. В этот момент явился муж с ножом в руке, самым большим, который смог найти. Он схватил ее за волосы и отбросил на диван, она уперлась на него и осталась в сидячем положении. Ее тело содрогалось — она рыдала. Рыдала горько и навзрыд, и не просто от нанесенных ей травм, но от боли душевной, от боли той, которая зародилась и хранилась внутри уже много лет. Она оплакивала не жизнь свою — многие бы пожелали такой жизни, лишь нужно во всем подчиняться мужу. Она оплакивала свою любовь, их любовь или то чувство, которое она ею считала. Пелена безумия спала с его глаз, напряженные мышцы расслабились, руки опустились, и нож чуть не выпал из вялой кисти. Его тело тоже начало трясти, нервная дрожь пробрала его. Он упал на колени и прикрыл кровавое лицо руками, отпустив нож, звук падения которого потонул в ворсе дорогого ковра. Теперь он тоже плакал, и слезы, перемешавшись с кровью, текли по щекам, по шеи, по груди. Но вдруг он упустил ладони и увидел, что она больше не плачет, а улыбается именно той улыбкой, которую несколько минут назад не могла никак выдавить из себя. Теперь эта улыбка сияла на ее заплаканном лице. Или ему лишь так показалось? Но это уже было неважно. Пелена снова багровым покрывалом затянула разум, и, подхватив нож с ковра, он кинулся к ней. Он схватил ее и принялся кромсать ее нежное прекрасное лицо, которое когда-то боготворил и готов был ринуться с головой в омут ради него. Он резал кругленькие щечки, отпиливал красивенький чуть вздернутый носик, отхватывал пухленькие губки. В какой-то момент его взгляд встретился с ее взглядом. В этом взгляде вместо мольбы застыло презрение, и его пальцы сошлись на ее горле, нож остался не у дел. Он хотел это сделать, и он это сделает. Он с необузданной яростью и неимоверной злобой начал сдавливать хрупкую женскую шейку. Она кряхтела и пыталась ловить ртом воздух. Уши заложило, словно ватой, а взгляд заволокла кроваво-красная краска. Еще секунда, и хрустнули позвонки. Он еще долго сжимал ее шею в своих руках, хотя она уже несколько минут как была мертва.