Рефлекс

Когда он отпустил ее, то долго не мог понять, где находится и что делает. Мозг отказывался принимать происходящее, он словно слабый двигатель, на время угас и никак не мог снова заработать на полную мощность. Но потом он все осознал. Ярость угасла и безумие отступило. Весь ужас ситуации навалился на него, как лавина. Он увидел жену, обезображенную и мертвую. Он осмотрел себя — голого, всего в крови. Он отказывался верить, принимая все случившееся за сон. Но, увы, это был не сон, далеко не сон. Вдруг что-то сломалось в нем. Что-то лопнуло, разбилось или хрустнуло, как позвонки жены, но он это сначала даже не понял. Вдруг он взвыл так громко, что задребезжали стекла, но этот звук, как и звуки борьбы нельзя было услышать вне стен квартиры — элитный дом был элитным во всем, даже в звукоизоляции. Он выл долго-долго, пока не заболели горло и грудь. А потом он просто выбежал из комнаты, перепуганный и сломленный. Он забежал в спальню и заперся в ней, таким образом отгородившись от всего, что могло причинить ему вред. Забившись в дальний угол комнаты, он обхватил колени руками и начал раскачиваться взад-вперед. «Господи, что же я наделал, что же я наделал», — монотонно, в такт движениям бубнил он. Как же он мог убить человека, к тому же свою жену. Но она сама напросилась. Ведь должна же она делать завтрак во столько, во сколько положено. Это уже оговаривалось тысячи раз, а она снова за свое. И лицо, как она могла так поступить с его лицом? Как только он вспомнил об этом, то царапины, оставленные женой, заныли и он впервые почувствовал слабость от потери крови. Он взял простыню и приложил к лицу, материя тут же намокла, но боль не утихла, потом он о ней забыл. Мысли снова переключились на трагедию. Он убил ее, ее больше нет, она — холодный труп, что лежит в зале. Как же теперь он будет без нее? Его мысли бегали по кругу, вновь и вновь возвращаясь к убийству. Да, он ее убил, в этом нет никого сомнения. Но это было сделано в состоянии аффекта. Но тут он вспомнил, как кромсал самое красивое в мире лицо, и его вырвало под ноги, но он даже не пересел. Нужно звонить в «скорую», в милицию. Нет, нужно звонить отцу. Он все уладит, ведь он может. Хотя нет, такое уладить даже отцу не по силу. Но нужно было куда-то звонить, кого-то позвать, что-то делать. Он прекрасно это осознавал, но не мог ничего сделать. Он боялся так сильно, что не мог двинуться с места. Даже шорох собственных ног пугал его до тряски. А воспоминание об обезображенном теле, что лежало сейчас в комнате, заставляло волосы на затылке шевелиться. «Боже, что я натворил». Губы его повторяли и повторяли эту фразу, как молитву, как заклинание. Но никакие слова не могли теперь ему помочь. Он лишился самого дорогого, что было у него в этой жизни. Как же теперь его размеренный, упорядоченный образ жизни? Он плакал и смеялся. Кричал и шептал. Прекрасно понимал, что сходит с ума. А мысли снова делали новый виток.