Бытует в народе поверье, будто в светлые лунные ночи выходят из воды русалки. Вдали от людных мест они водят хороводы, танцуют и поют. Бывает также, что русалки, желая сблизиться с людьми, оставляют по завершении своих игр на берегу крохотного ребенка, чаще всего мальчика, светловолосого и голубоглазого. А после следят за его судьбой из омутов, из луж и даже из дождевых капель. Оттого найденышей и подкидышей, в общем, ничьих младенцев часто называют «русалкины дети». Эйдан Во, «Границы реального»...
52 мин, 41 сек 11516
— Вот там бы и спросили! — буркнул карлик.
— Я бы прогулялся, да боюсь пропустить управляющего, — со вздохом признался Анн.
— Я пошлю кого-нибудь вниз, когда он приедет, — тут же предложил Мусор.
Ему явно не терпелось избавиться от неожиданного, навязчивого и излишне любопытного гостя.
— Вы очень любезны, — сообщил ему Анн. Помолчал и добавил:
ґ— Я вернусь к полудню.
Карлик хмыкнул. То ли принял к сведению, то ли продемонстрировал, как мало это его интересует.
Выйдя из ворот, Анн свернул налево, туда, где терялась в кустах еле заметная тропка. Та дорожка, что поднималась к приюту, несомненно, была короче и удобнее для человека, вознамерившегося попасть в Холмы, но сегодня он никуда особенно не спешил. Анн шел медленно, прислушиваясь к голосам леса. Тропка вскоре сменилась полоской примятой травы, которую вряд ли заметил бы тот, кто не знал, где она может кончаться. Анн больше смотрел по сторонам, чем себе под ноги.
Вот брошенное мышиное гнездо в траве справа.
Вот надломленная веточка.
Вот куст медуницы, с которого кто-то осторожно обобрал ягоды.
А вот и обрывок серовато-белой ткани — из такой шьют рубахи приютским детям и выдают каждому по одной на год. Поначалу ее подол болтается ниже колен, в конце не прикрывает даже самого необходимого. Габрош аккуратно снял кусочек ткани с колючей ветки и, спрятав добычу в нагрудном кармане, продолжил свой путь.
Небо хмурилось. Похоже было, что скоро снова польет. Погода, державшаяся несколько последних дней, была на руку Анну. Дождь кончился вчера под утро и должен был смыть все следы, оставленные раньше. Выходит, здесь кто-то проходил вчера.
Или ночью.
— Кто-то… — пробормотал Анн. — Кто-то, кто ходит по лесу в темноте.
Он вышел прямо к обрыву.
Странно.
Ему помнилось, что тропинка выныривала из леса немного правее и спускалась по склону, заросшему жесткой скользкой травой, прямо к реке. Там, внизу, узкая полоска желтого песка, словно граница, разделяла землю и воду. На земле были люди, и трава, и деревья, и вкусные ягоды. В воде — острые камни и русалки. Днем они не подплывали к берегу близко.
Кроме того, они не любили выбираться на мелководье. Здесь же коричневато-желтой стеной возвышался над рекой обрыв, словно жилами, пронизанный узловатыми корнями двух старых черных каппанов с резными листьями.
А под обрывом был омут.
Анн подошел к краю и посмотрел вниз. Вода стояла высоко и была мутной. Мокрые корни каппанов походили на водяных змей. Сходство еще усиливалось благодаря тому, что в сплетении корней застряло пугалко с чьего-то размытого рекой огорода. Разведя в стороны перекладины-руки, оно будто бы пыталось выбраться из холодных, равнодушных объятий. Лицо пугалку смыла вода: ни глаз, ни рта уже нельзя было разглядеть. Габрош отвернулся и тут же наткнулся взглядом на ветку каппана, перевязанную красной тряпицей. Это было похоже на условный сигнал, но ни кто его оставил, ни кому он предназначался, Анн не знал.
Он постоял еще немного и двинулся вдоль кромки леса вниз, к Холмам. Птицы в лесу молчали, точно ждали, когда он уйдет. Анн подумал, что напрасно приехал. Здесь он чувствовал себя лишним.
Он сделал еще шаг — и вдруг спиной ощутил чужой взгляд. Тот, кто не боялся ходить в темноте, стоял сзади и усмехался, наблюдая за ним. Анн Габрош, офицер УВР, с трудом заставил себя обернуться медленно и спокойно. Возле невысокого дауба, припав на передние лапы, сидел молодой серый заяц и что-то сосредоточенно вынюхивал в траве. Длинные уши спокойно лежали вдоль спины. До человека ему не было никакого дела.
ґ— Вот же! — проговорил Анн, досадуя на себя за излишнюю мнительность. Заяц тут же сорвался с места и скрылся в лесу. Габрош проводил его задумчивым взглядом. Заяц был дикий, не верховой: его шерсть лежала ровно, ни потертостей, ни заломов видно не было. Впрочем, на таких лесовки и не ездят. Молодые зайцы для них слишком норовисты и пугливы.
— Хурр! Хурр! — разнеслось над водой.
Анн вздрогнул. Совсем рядом с берегом, на мелководье, лежала толстая русалка, упершись локтями в песок. Склонив голову вправо, она внимательно наблюдала за ним. Челюсти ее безостановочно двигались.
— Хурр! — сказала она, не прекращая жевать.
Габрош с трудом сглотнул и заставил себя отвернуться. Желтой песчаной границы между землей и водой больше не было.
Разлившаяся река спрятала ее, и теперь трава росла прямо в воде.
— Я бы прогулялся, да боюсь пропустить управляющего, — со вздохом признался Анн.
— Я пошлю кого-нибудь вниз, когда он приедет, — тут же предложил Мусор.
Ему явно не терпелось избавиться от неожиданного, навязчивого и излишне любопытного гостя.
— Вы очень любезны, — сообщил ему Анн. Помолчал и добавил:
ґ— Я вернусь к полудню.
Карлик хмыкнул. То ли принял к сведению, то ли продемонстрировал, как мало это его интересует.
Выйдя из ворот, Анн свернул налево, туда, где терялась в кустах еле заметная тропка. Та дорожка, что поднималась к приюту, несомненно, была короче и удобнее для человека, вознамерившегося попасть в Холмы, но сегодня он никуда особенно не спешил. Анн шел медленно, прислушиваясь к голосам леса. Тропка вскоре сменилась полоской примятой травы, которую вряд ли заметил бы тот, кто не знал, где она может кончаться. Анн больше смотрел по сторонам, чем себе под ноги.
Вот брошенное мышиное гнездо в траве справа.
Вот надломленная веточка.
Вот куст медуницы, с которого кто-то осторожно обобрал ягоды.
А вот и обрывок серовато-белой ткани — из такой шьют рубахи приютским детям и выдают каждому по одной на год. Поначалу ее подол болтается ниже колен, в конце не прикрывает даже самого необходимого. Габрош аккуратно снял кусочек ткани с колючей ветки и, спрятав добычу в нагрудном кармане, продолжил свой путь.
Небо хмурилось. Похоже было, что скоро снова польет. Погода, державшаяся несколько последних дней, была на руку Анну. Дождь кончился вчера под утро и должен был смыть все следы, оставленные раньше. Выходит, здесь кто-то проходил вчера.
Или ночью.
— Кто-то… — пробормотал Анн. — Кто-то, кто ходит по лесу в темноте.
Он вышел прямо к обрыву.
Странно.
Ему помнилось, что тропинка выныривала из леса немного правее и спускалась по склону, заросшему жесткой скользкой травой, прямо к реке. Там, внизу, узкая полоска желтого песка, словно граница, разделяла землю и воду. На земле были люди, и трава, и деревья, и вкусные ягоды. В воде — острые камни и русалки. Днем они не подплывали к берегу близко.
Кроме того, они не любили выбираться на мелководье. Здесь же коричневато-желтой стеной возвышался над рекой обрыв, словно жилами, пронизанный узловатыми корнями двух старых черных каппанов с резными листьями.
А под обрывом был омут.
Анн подошел к краю и посмотрел вниз. Вода стояла высоко и была мутной. Мокрые корни каппанов походили на водяных змей. Сходство еще усиливалось благодаря тому, что в сплетении корней застряло пугалко с чьего-то размытого рекой огорода. Разведя в стороны перекладины-руки, оно будто бы пыталось выбраться из холодных, равнодушных объятий. Лицо пугалку смыла вода: ни глаз, ни рта уже нельзя было разглядеть. Габрош отвернулся и тут же наткнулся взглядом на ветку каппана, перевязанную красной тряпицей. Это было похоже на условный сигнал, но ни кто его оставил, ни кому он предназначался, Анн не знал.
Он постоял еще немного и двинулся вдоль кромки леса вниз, к Холмам. Птицы в лесу молчали, точно ждали, когда он уйдет. Анн подумал, что напрасно приехал. Здесь он чувствовал себя лишним.
Он сделал еще шаг — и вдруг спиной ощутил чужой взгляд. Тот, кто не боялся ходить в темноте, стоял сзади и усмехался, наблюдая за ним. Анн Габрош, офицер УВР, с трудом заставил себя обернуться медленно и спокойно. Возле невысокого дауба, припав на передние лапы, сидел молодой серый заяц и что-то сосредоточенно вынюхивал в траве. Длинные уши спокойно лежали вдоль спины. До человека ему не было никакого дела.
ґ— Вот же! — проговорил Анн, досадуя на себя за излишнюю мнительность. Заяц тут же сорвался с места и скрылся в лесу. Габрош проводил его задумчивым взглядом. Заяц был дикий, не верховой: его шерсть лежала ровно, ни потертостей, ни заломов видно не было. Впрочем, на таких лесовки и не ездят. Молодые зайцы для них слишком норовисты и пугливы.
— Хурр! Хурр! — разнеслось над водой.
Анн вздрогнул. Совсем рядом с берегом, на мелководье, лежала толстая русалка, упершись локтями в песок. Склонив голову вправо, она внимательно наблюдала за ним. Челюсти ее безостановочно двигались.
— Хурр! — сказала она, не прекращая жевать.
Габрош с трудом сглотнул и заставил себя отвернуться. Желтой песчаной границы между землей и водой больше не было.
Разлившаяся река спрятала ее, и теперь трава росла прямо в воде.
Страница 6 из 15
