Шотландские ведьмы

Когда люди пришли за ней, уже наступила ночь. Жена священника дала заговоренное веретено, чтобы распутать ведьмины дорожки. Да, сейчас трудно поверить, что каждая женщина знала нужные слова на все случаи жизни и звала тех существ, что жили на этой земле в стародавние времена. Они зажгли факелы, и дым смешался с туманом, поднимавшимся из низин. Что рассказывать — они заставили слуг выдать им чужестранку, и та вышла, не по своей воле. Говорили, что ее лицо переменилось, но не от страха, а от презрения. Связать ее не успели; она вырвалась и побежала к озеру, люди бросились за ней в погоню, словно обезумели. Но неумно бежать по незнакомым горам в темноте — девушка сорвалась с тропы и упала вниз, на Вересковую Пустошь, и в тот же миг среди обескураженной толпы появился всадник. Вначале его приняли за дьявола, но им оказался младший Мактавиш. Он был вне себя от ярости, наносил удары хлыстом направо и налево и, в конце концов, его стащили с лошади и чуть было не забили насмерть. Знали бы эти люди, что злая воля, наславшая беды, таилась вовсе в другом месте!

— Где? — спросил кто-то из нас, и Джеймс усмехнулся.

— Постойте, все идет своим чередом. Во дворе их дома нашли закопанную голову пропавшей нищенки и библию, исписанную непристойностями. Новобрачная была похоронена, как ведьма, младшего брата ждал суд за увечья и за колдовство. Все его умные книжки сожгли, а о нововведениях мы забыли до тех пор, пока не увидели первый паровоз. Старший пытался защитить брата, но вместо того запил, и все, что осталось от их наследства, досталось среднему сыну, священнику. Жена его на людях скорбела по несчастным, но дома наряжалась в платья, что достались ей по праву, и светилась от радости. Странной женщиной она была — будто в ней уживалось и зло, и добро. Вера мешалась с самыми темными суевериями, но никто не подозревал ее. Лишь через много лет, когда смерть уже стучалась в двери ее дома, она созналась, что боится черного человека, который приходил к ней в те дни. В ночь ее смерти поднялась буря, и остатки крыши старого дома Мактавишей до сих пор лежат у ручья, хотя наверняка уже поросли мхом.

— А что же та… мертвая?

— Не пугай ты их, — сказала Мэри. Она раскраснелась от жара печи, но даже запах жареной рыбы не мог отвлечь нас от рассказа.

— В глуши происходит всякое, — возразил ее муж. — Когда настоящая ведьма помирала, в ее дом постучались путники — мужчина с молодой женой. Говорили они по-старинному и одеты были странно. Я не видел, что происходило у ее постели, но Мэри говорила о черном человеке и о том, что они боролись за душу умирающей.

— Мало ли чего я болтала, — возразила хозяйка. Она дала каждому по теплой ячменной лепешке. — Когда началась гроза, и молния ударила в дерево у дома, я перепугалась, а уж после бури — у меня и вовсе в голове помутилось. За руку она меня хватала — это да, ну а потом мне пришлось камнем по голове.

Джеймс хотел что-то добавить, но за окном послышался звук колокольчика, привязанного к упряжи, и знакомое фырканье Черной Красотки, отцовской лошади. Нас хватились дома.

— Что ж, в любом случае, теперь колдовства бояться нечего, — заметила Мэри.

За окном поднялся туман, и каждый из нас получил промасленный сверток с рыбой. После того, как мы пригрелись у теплого очага, выходить не хотелось, но расставания было не избежать. Джеймс похлопал каждого по плечу, Мэри крепко обняла на прощание, и мы забрались в экипаж, прижимаясь друг к другу от промозглого холода. Фонарь над головой кучера горел мутно и холодно, и, когда мы тронулись, казалось, что из травы на нас глазеет маленький народец — так чудно преломлялся в тумане свет.

Мы развернули свертки, чтобы полакомиться едой, и в каждом лежало по фигурке, сплетенной из соломы и ивы. Не сговариваясь, мы выбросили их на дорогу; аппетит исчез, как не бывало, и вдалеке тоскливо забрехала собака.