Тёмной воды напев

Такой далёкий голос. Лишь часть голоса, край, половина. Что он любит, этот человек? Холодная ладонь упирается мне в спину, тенью нависает над сердцем, и сквозь камень я пытаюсь понять. Я вижу причудливые извивы линий, они почти увлекают меня отсюда. Я вижу спокойную точность. Глубину за гранью безумия. Он не хочет, чтобы я умер. Хочет, чтобы носил его след.

— Да плевать.

Тень незнакомой руки соскальзывает с моего сердца — и ладонь обрушивается на него яростно, с холодным бешенством. Ненависть раскалывает, крошит камень, которым я стал — между рёбер, под лопаткой, игла, раскалённая добела. Не успеваю вдохнуть — впивается снова, снова, снова, движется выше, боль повсюду, нет моей кожи, нет моей памяти, только боль, она извивается, она растёт, стены подвала лопаются под её напором, шквал её уничтожает всё, острота её не даёт мне забыться, я заставляю себя думать о музыке — она растёт вместе с болью, я погружаюсь, вгрызаюсь в неё, чтобы не забыть, цепляюсь и цепляюсь, пока все звуки, что я помню, все лица, все прожитые дни — пока всё не белеет, превращаясь в судороги и боль.

Рисэй плачет. Не плачь, Рисэй.

Рисэй

Всё так чисто, прозрачно, и так высоко — я вода, я поток ветра, я признание, не произнесённое вслух. Я лечу, и истерзанная граница между Истэйном и землёй предателей тяжко гудит в моём позвоночнике, эхом отзывается в ладонях. Одна ладонь в тёплых водах Истэйна, другую пронизывает сталь и грохот фантомной страны. Я распластан между этими землями, и я не могу быть нигде. Я лечу. Надо мной — музыка, ужасающая, калечащая, незабываемая, лучше бы не было, но я уже слышал её, я не забуду. Глухой барабанный ритм, нарастающий, как гром, как грохот обвала. Надрывные, ломкие струны. Я есть в Истэйне. Я есть здесь. Меня нет и не может быть. В давнем, заглушённом полумраке я вижу людей, вокруг которых движутся судьбы — бесцельно, бессмысленно, слишком вёртко. Они неподвижны, они ждут. Они желают моего появления. Кадо был не один. Не только меня он готовил, не только он. Всё сложнее. Наяву меня сводит судорогой при воспоминании о нём. Но здесь — лишь эхо, как эхо судеб вокруг тех людей. Прожитые дни. Непрожитые, но страстно желанные. Тяжёлые ветви над головой, влага падает с них, искрится, как звездопад. Одиночество, тоскливое, рождающее ярость, сотни дорог, распахнутых, зовущих. Жаркое небо, такое чужое, что кажется опрокинутым. И что-то дальше. И что-то ещё. Новый Храм, предназначенный мне.

От боли я обезумел. Её притупившийся гул и здесь со мной.

— Кто-то идёт сюда, — Рисэй будит меня, будит меня опять, она безжалостна, как все кирентемиш. В пелене безумия я видел другую кирентемиш — молчаливую, мягкую, ослепшую от своих безнадёжных поисков. Но и она была безжалостна, — я могу сделать так, что поможет тебе.

Всюду кровь. Серое опаляет алым. Прошлое накрывает это мгновение, очищается, исчезает. И навсегда исчезает Рисэй — в тёмном, бетонном завале, пыль скребёт горло, загустевшая кровь во рту.

Лицо у меня всё ещё задубевшее, каменное. Но я могу говорить.

— Лучше вернись. Спасайся. Ты успеешь.

Она гладит меня по волосам.

— Там уже ничего не сделать. А здесь я могу.

Мы чего-то ждём, окутанные безмолвием и темнотой. Я не слышу дыхания Рисэй — её жизнь слитна с моей всё больше, её настоящее ускользает, растекается разбавленной краской, удаляясь от нас. Машина всё ещё держит меня за запястья и локти, опоясывает бёдра металлом — а ног я не чувствую и понятия не имею, есть ли они ещё.

— Рисэй, у меня есть ноги?

Нервный смех капелью осыпается мне на плечи:

— Да, ты цел. Теперь тебя больше. У тебя теперь дороги под кожей. Когда они станут длиннее, я найду тех, кто поможет.

Я не понимаю, о чём она говорит. При мысли о том, что она уйдёт, меня охватывает тоска — мучительней, чем остывающая боль, мучительней, чем бесполезный вес моего тела, висящего в железных тисках. Я не хочу, чтобы она уходила.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

Так тихо — словно она уже исчезла, не услышала моих слов. Но затем появляется её прикосновение — осторожное, тёплое. От моей щеки, вдоль шеи и между лопаток Рисэй чертит путь от Истэйна ко мне, от меня к морю, от моря к небу. Закрыв глаза, я следую за её движением, я парю, я растворяюсь прохладном бризе, в осенних запахах, которые успел здесь совсем позабыть. Мы кружимся, лёгкие, словно узор первого снега, что не опадает, а поднимается вверх. Я вижу плавные волны холмов вокруг моего дома. Я вижу серебристые столпы фантомной страны, уже закованные в лёд. Я не различаю теперь и собственного дыхания. Я не могу отделить здесь одно от другого. Рисэй заворожила меня. Вот почему их прогнали прочь. Всё иначе, и этого не забыть, как однажды влившейся в кровь мелодии.

— Они были хорошими, — примирительно шепчет Рисэй, — и ты хороший. Но этого места быть не должно. Я помогу.

И она исчезает, я вновь один в темноте — высота всё ещё кружится под веками, но я знаю, новый вдох вновь наполнит мои лёгкие влажной затхлостью подвала.