Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19140
Заострённый белый луч вспарывает тьму, иссушает волны беспамятства — они несли меня, то увлекая вглубь, то подбрасывая вверх, соль на губах, плеск, незнакомые голоса — но нигде нет Рисэй, и всё меньше сил, меньше надежды что я смогу найти её, смогу до неё дотянуться, что она вообще была здесь когда-либо. Само её имя зыбко дрожит, отсверкивает на краю сознания, насмехаясь, дразня — действительно ли это имя, или просто бессмысленный звук, рождённый лихорадкой и болью? Мне больно так долго, что весь предыдущий путь исперещён провалами, рытвинами, бездонными ямами — что действительно происходило со мной, а что с теми, кого я забрал? Боль увещевает, что это неважно, но я знаю — нельзя забывать. Свет, проникший в подвал, будит меня, рассеивает мутную дымку сомнений, и, хоть любое появление не значит ничего для меня хорошего, я благодарен.
Шаги эхом дробятся где-то в затылке, глухое гудение машины встряхивает меня, обрушивается дождём невидимых игл.
— Недолго осталось, — голос далёкий-далёкий, голос человека, который оставил на мне узор — я знаю, что он проверяет его наощупь, но ничего не чувствую, — странно вышло. Но, хотя бы, ты жив.
Эти слова теплее, ближе чем прежние, что я помню — он рад, что не исчезнет его шедевр, не истлеет под землёй. Я пытаюсь ответить, но губы у меня омертвели, окаменели. Машина вновь погружается на океанское дно — вместе со мной. В самый глубокий сон.
Спустя несколько — часов? дней? недель? — меня навестила Ммэвит. Тихий, сумрачный визит, её голос сквозь кашляющий скрежет машины — осторожный, ласковый, словно я сломал руку, а она спешила меня навестить. Этот образ увлёк меня — не зашторенное окно, цветы плавают в глиняной чаше возле моей постели, кожа у Ммэвит бледная до голубоватой прозрачности, но чистая, в голосе нет щербинок вины и болезни — наркотический сон, преломление мира. Ммэвит рассказывает мне о том, что произойдёт дальше, хвалит узорного человека, произносит его имя, Кла-что-то-там — имя кружится, почти мгновенно я теряю его — рассказывает о сковавшей меня машине, это списанная, но не такая уж старая техника, подарок Сианты для несуществующего города, всё будет в порядке, теперь никто не будет сердиться, теперь я один из них, теперь я смогу применить свой природный талант, буду черпать силу земли, сгущать силу воздуха, и передавать жителям города, скоро я выйду отсюда, встречусь со всеми. От её прикосновений воображаемый мною мир пропитывается настоящим, темнеет, расплывается грязными вязкими пятнами. Я вдыхаю поглубже, готовлюсь вновь утонуть, но воздуха нет здесь больше, я сам — даже не воспоминание обо мне, что-то иное, путанная завязь отравленных стеблей, расползающихся под землёй, пульсирующая чёрная жила, обвивающая город. Мне страшно, когда я осознаю, чувствую это — но с новой волной уже всё равно.
Новый день всколыхнулся, как обвал, как ослепительная катастрофа. Это пробуждение было знакомо — безжалостное, уже случавшееся прежде. Утренний свет, серый, но не утративший солнечной сладости, такой чистый после запаха гниющего нутра города, окатил меня свежестью, незнакомой силой. Смежив веки, я дышу этим забытым уже воздухом — прежде он казался мне таким омертвевшим, но теперь, сквозь шелуху, неподвижность мёртвого города, я чувствую, как волны и костры Истэйна смыкаются со стальными стержнями фантомной страны.
— Она реальна, — говорит мне Ммэвит, и, очнувшись, я изумлённо смотрю на неё — она совсем другая, секунды длятся и длятся, я путаюсь в воспоминаниях, лабиринтах мелодий, именах, — ты говоришь «фантомная страна», но она реальна.
Не дыша, я смотрю на неё. Её тихий смех осыпается между нами серебристой дорогой, горчит, она находит мою ладонь под стёганым покрывалом — потрёпанное, но настоящее повторение момента из моего сна, не хватает цветов в глиняной чаше, но откуда в мёртвом городе цветы? — и всё становится пронзительно чётким, ярким, в её сжимающемся касании ожил, соединился весь мир:
— Фантомная страна будет здесь, когда мы её уничтожим. Без мёртвых городов, без мёртвых людей — только сны.
С каждым словом темнеют, затопляются чёрным её глаза. Я не выдумал её, она была со мной и вернулась.
— Рисэй… — вот и всё, что я могу сказать.
Сияет как лед, холодна, непреклонна,
Зима — ее время и холод — стихия.
Справедлива она, высока, неподкупна.
Ни ропот, ни стон её сердце не тронут
В глади озера снов она видит мир яви.
Вмешается, нет ли — никто не предскажет.
Заблудшие души из вод к ней выходят,
Их утешенье — в служение ей.
Первый снег
Шаги эхом дробятся где-то в затылке, глухое гудение машины встряхивает меня, обрушивается дождём невидимых игл.
— Недолго осталось, — голос далёкий-далёкий, голос человека, который оставил на мне узор — я знаю, что он проверяет его наощупь, но ничего не чувствую, — странно вышло. Но, хотя бы, ты жив.
Эти слова теплее, ближе чем прежние, что я помню — он рад, что не исчезнет его шедевр, не истлеет под землёй. Я пытаюсь ответить, но губы у меня омертвели, окаменели. Машина вновь погружается на океанское дно — вместе со мной. В самый глубокий сон.
Спустя несколько — часов? дней? недель? — меня навестила Ммэвит. Тихий, сумрачный визит, её голос сквозь кашляющий скрежет машины — осторожный, ласковый, словно я сломал руку, а она спешила меня навестить. Этот образ увлёк меня — не зашторенное окно, цветы плавают в глиняной чаше возле моей постели, кожа у Ммэвит бледная до голубоватой прозрачности, но чистая, в голосе нет щербинок вины и болезни — наркотический сон, преломление мира. Ммэвит рассказывает мне о том, что произойдёт дальше, хвалит узорного человека, произносит его имя, Кла-что-то-там — имя кружится, почти мгновенно я теряю его — рассказывает о сковавшей меня машине, это списанная, но не такая уж старая техника, подарок Сианты для несуществующего города, всё будет в порядке, теперь никто не будет сердиться, теперь я один из них, теперь я смогу применить свой природный талант, буду черпать силу земли, сгущать силу воздуха, и передавать жителям города, скоро я выйду отсюда, встречусь со всеми. От её прикосновений воображаемый мною мир пропитывается настоящим, темнеет, расплывается грязными вязкими пятнами. Я вдыхаю поглубже, готовлюсь вновь утонуть, но воздуха нет здесь больше, я сам — даже не воспоминание обо мне, что-то иное, путанная завязь отравленных стеблей, расползающихся под землёй, пульсирующая чёрная жила, обвивающая город. Мне страшно, когда я осознаю, чувствую это — но с новой волной уже всё равно.
Новый день всколыхнулся, как обвал, как ослепительная катастрофа. Это пробуждение было знакомо — безжалостное, уже случавшееся прежде. Утренний свет, серый, но не утративший солнечной сладости, такой чистый после запаха гниющего нутра города, окатил меня свежестью, незнакомой силой. Смежив веки, я дышу этим забытым уже воздухом — прежде он казался мне таким омертвевшим, но теперь, сквозь шелуху, неподвижность мёртвого города, я чувствую, как волны и костры Истэйна смыкаются со стальными стержнями фантомной страны.
— Она реальна, — говорит мне Ммэвит, и, очнувшись, я изумлённо смотрю на неё — она совсем другая, секунды длятся и длятся, я путаюсь в воспоминаниях, лабиринтах мелодий, именах, — ты говоришь «фантомная страна», но она реальна.
Не дыша, я смотрю на неё. Её тихий смех осыпается между нами серебристой дорогой, горчит, она находит мою ладонь под стёганым покрывалом — потрёпанное, но настоящее повторение момента из моего сна, не хватает цветов в глиняной чаше, но откуда в мёртвом городе цветы? — и всё становится пронзительно чётким, ярким, в её сжимающемся касании ожил, соединился весь мир:
— Фантомная страна будет здесь, когда мы её уничтожим. Без мёртвых городов, без мёртвых людей — только сны.
С каждым словом темнеют, затопляются чёрным её глаза. Я не выдумал её, она была со мной и вернулась.
— Рисэй… — вот и всё, что я могу сказать.
Сияет как лед, холодна, непреклонна,
Зима — ее время и холод — стихия.
Справедлива она, высока, неподкупна.
Ни ропот, ни стон её сердце не тронут
В глади озера снов она видит мир яви.
Вмешается, нет ли — никто не предскажет.
Заблудшие души из вод к ней выходят,
Их утешенье — в служение ей.
Первый снег
Страница 27 из 36
