Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19141
Различать дни теперь проще. Мы с Рисэй-Ммэвит странствуем по волнам — взмываем к пасмурно накрапывающему утреннему свету, погружаемся в мглистые ночи. Моя комната растворяется в них, густым, неподъёмным становится воздух, впечатывает моё тело в старые простыни, впечатывает чёрный узор всё глубже под кожу. Лишь бледные обрывки снов плывут надо мной, но я не могу дотянуться до них, не могу коснуться, продраться сквозь лихорадку, выпутаться из витиеватых чернильных изгибов. Узор, искалечивший меня, заполняет всё мыслимое пространство, и лишь память о Рисэй спасает меня — сам не знаю, от чего, сам не знаю, осталось ли во мне что-то, что можно спасти. Но в какой-то миг ночь всегда отступает, её рука скользит по моим волосам, а вода, которую она приносит, сладкая, льдистая, как родник. Я знаю — она обманывает мои чувства, тусклый привкус настоящей воды не отогнать, но я не противлюсь. Рисэй увидела во мне что-то хорошее, и я благодарен. Я не стану ей мешать.
Иногда приходит Овара. Я не вижу его, но знаю, он здесь — неподвижной глыбой замер в дверях, тяжесть его взгляда тянется сквозь всю комнату, вот-вот обрушит её обратно под землю. Если он смотрит на нас слишком долго, если до нас доносятся звуки его неловко переступающих на месте ступней, мрачные перекаты голоса, Рисэй-Ммэвит вспархивает с места, и он исчезает. Эти исчезновения мгновенны — должно быть, потому, что я падаю в белый туман, стоит ей отпустить мою руку.
Иногда Рисэй появляется утром с книгой. Она читает мне, но я ничего не могу разобрать, лишь наслаждаюсь голосом. Рисэй излечила голос Ммэвит, теперь он журчит, как вода, скользящая с высокого уступа. Слова же всё портят. Чёрные углы и изгибы на бледном листе. Чем внимательнее я пытаюсь слушать, тем сильнее они горят, тем ближе лихорадка, ближе ночь. Бывает, я прошу её перестать. Бывает, не успеваю, соскальзываю в муторный сон, и мы встречаемся вновь только когда наступает новое утро.
Но чаще всего мы молчим. Переплетя пальцы, закрыв глаза, мы соединяем наши отвергнутые Истэйном таланты, ищем чистое небо, запах моря, солёные брызги. Мы меняем направление линий в опутавшей меня карте, и это требует больше сил, чем все мои одинокие попытки сохранить рассудок. Но Рисэй со мной, и потому это возможно. Мы дышим высотой, мы молчим, мы ищем и ждём. Хищная машина — как та, что принесла ко мне Кадо — мчится сюда, хочет поймать мой след, кружит над мёртвыми городами. Здесь всё для неё слишком сложно — не отличить мёртвое от живого, потому что по-настоящему живое погребено под столетием мёртвого — но Рисэй помогает машине, ведёт её к нам. Иногда я открываю глаза, меня затопляет такая тоска, такой голод, что я сжимаю её руку слишком крепко, и тогда она говорит:
— Подожди, подожди, скоро они ответят за всё. Ещё немного.
Рисэй ненавидит их сильнее, чем я. Для меня они не существовали до того дня, как я очнулся здесь и обнаружил мёртвый мир. Они были смутными представлениями, тенями за гранью видимого, ещё не написанной предостерегающей песнью. Мрачной, зловещей, эхом бьющейся в стены, сгущающей ночь — но лишь вязью в глубине моих мыслей.
Для Рисэй же они стали разрушителями её мечты. Она не видела, как всё случилось на самом деле, и потому считала их виновными во всём. Её мир, новый, устремлённый ввысь, осыпался серой пылью, в которой копошились эти существа — они должны были бороться, но предпочли жить в развалинах, принимать подачки, остановиться навсегда.
— Они врали тебе — «всё наладится» — но ничего здесь измениться не может, — в глазах Рисэй штормовыми волнами поднимаются яростные, чёрные тени, и я обнимаю пальцами её запястье — боюсь, что исчезнет, оставит меня одного с Ммэвит, одного в мёртвом городе, — Они не хотят.
В первые дни я не нахожу слов, чтобы ей объяснить. Но чем дольше я молчу, тем ближе чувствую Кадо. Немыслимо, но он всё ещё где-то здесь. И когда его дыхание — уже лишённое смысла, но всё равно знакомое мне — шуршит внутри совсем близко от моей кожи, я рассказываю ей правду.
Иногда приходит Овара. Я не вижу его, но знаю, он здесь — неподвижной глыбой замер в дверях, тяжесть его взгляда тянется сквозь всю комнату, вот-вот обрушит её обратно под землю. Если он смотрит на нас слишком долго, если до нас доносятся звуки его неловко переступающих на месте ступней, мрачные перекаты голоса, Рисэй-Ммэвит вспархивает с места, и он исчезает. Эти исчезновения мгновенны — должно быть, потому, что я падаю в белый туман, стоит ей отпустить мою руку.
Иногда Рисэй появляется утром с книгой. Она читает мне, но я ничего не могу разобрать, лишь наслаждаюсь голосом. Рисэй излечила голос Ммэвит, теперь он журчит, как вода, скользящая с высокого уступа. Слова же всё портят. Чёрные углы и изгибы на бледном листе. Чем внимательнее я пытаюсь слушать, тем сильнее они горят, тем ближе лихорадка, ближе ночь. Бывает, я прошу её перестать. Бывает, не успеваю, соскальзываю в муторный сон, и мы встречаемся вновь только когда наступает новое утро.
Но чаще всего мы молчим. Переплетя пальцы, закрыв глаза, мы соединяем наши отвергнутые Истэйном таланты, ищем чистое небо, запах моря, солёные брызги. Мы меняем направление линий в опутавшей меня карте, и это требует больше сил, чем все мои одинокие попытки сохранить рассудок. Но Рисэй со мной, и потому это возможно. Мы дышим высотой, мы молчим, мы ищем и ждём. Хищная машина — как та, что принесла ко мне Кадо — мчится сюда, хочет поймать мой след, кружит над мёртвыми городами. Здесь всё для неё слишком сложно — не отличить мёртвое от живого, потому что по-настоящему живое погребено под столетием мёртвого — но Рисэй помогает машине, ведёт её к нам. Иногда я открываю глаза, меня затопляет такая тоска, такой голод, что я сжимаю её руку слишком крепко, и тогда она говорит:
— Подожди, подожди, скоро они ответят за всё. Ещё немного.
Рисэй ненавидит их сильнее, чем я. Для меня они не существовали до того дня, как я очнулся здесь и обнаружил мёртвый мир. Они были смутными представлениями, тенями за гранью видимого, ещё не написанной предостерегающей песнью. Мрачной, зловещей, эхом бьющейся в стены, сгущающей ночь — но лишь вязью в глубине моих мыслей.
Для Рисэй же они стали разрушителями её мечты. Она не видела, как всё случилось на самом деле, и потому считала их виновными во всём. Её мир, новый, устремлённый ввысь, осыпался серой пылью, в которой копошились эти существа — они должны были бороться, но предпочли жить в развалинах, принимать подачки, остановиться навсегда.
— Они врали тебе — «всё наладится» — но ничего здесь измениться не может, — в глазах Рисэй штормовыми волнами поднимаются яростные, чёрные тени, и я обнимаю пальцами её запястье — боюсь, что исчезнет, оставит меня одного с Ммэвит, одного в мёртвом городе, — Они не хотят.
В первые дни я не нахожу слов, чтобы ей объяснить. Но чем дольше я молчу, тем ближе чувствую Кадо. Немыслимо, но он всё ещё где-то здесь. И когда его дыхание — уже лишённое смысла, но всё равно знакомое мне — шуршит внутри совсем близко от моей кожи, я рассказываю ей правду.
Страница 28 из 36
