Трижды мёртвая

Очень быстро грудь Фельче сдавила тяжесть глубины, а остатки воздуха встали камнем в горле. Всё тело девушки начала бить крупная дрожь; уши заложило, и каждый гребок отдавался в них набатом. Биение сердца замедлилось, и его удары, отсчитывавшие секунды, становились реже и реже.

Она уже почти дотянулась до Дагмары, когда её словно сковал хрупкий хрустальный морозный панцирь. Он был тяжелый, как гора, и ноги Фельче свело жестокой судорогой. Девушка беспомощно дёрнулась, в отчаянии рванулась за подругой, но искорка-силуэт той неумолимо канул в донную тьму.

А из озёрной бездны на Фельче уставился Бездонный Зёв, смерть.

Нет! — воспротивилась монахиня.

— Нет! Позволь мне спасти Дагмару!

Бездонный Зёв взмахнул бледными руками, и между ней и девушкой вспыхнули тускло-зелёные переливавшиеся нити. Фельче ощутила, как её потянуло в костлявые объятия, и попыталась вырваться, сдирая с себя пронизывавшую глубину фосфорцирующую паутину.

Тщетно. Нити только секли пальцы в кровь.

Нет! Пусти! Я не сдамся! — продолжала бороться девушка, но Бездонный Зёв лишь притягивал её к себе, точно тощий и голодный паук.

Мир перед глазами Фельче подернулся дымкой и померк. На какой-то миг ей даже показалось, что она и вправду умерла, однако в следующее мгновение её пылающая от удушья грудь наполнилась свежим зимним воздухом, и давление воды пропало.

Заботливые руки-крылья распахнулись, оставив свою ношу на заснеженной земле.

— Ещё не время, дитя, — сказало солнечное создание Живородящей Матери и взмыло к облакам, а Фельче вновь, как и полтора года назад, окружили люди.

Ближе всех к ней стояла мать-настоятельница. Девушка протянула к Катажине руки, но монахиня отшатнулась от неё, как от прокаженной, и спросила с горечью и глубоко запрятанным страхом:

— А где же мои девочки, дочь божья? Неужели — там? — и, всхлипнув, кивнула на озеро.

Фельче посмотрела туда, и у неё самой побежали по щекам слёзы.

Никто не спасся. Буря выбросила на берег лишь обломки кораблей и синие, заледеневшие тела.

Именно с того дня по окрестностям поползли слухи, будто мёртвые не уходят из-за святой, не сгоревшей в огне и чудом не утонувшей в ледяной буре.

Когда Фельче и мать-настоятельница достигли опушки, ливень уже стоял стеной. Получасовая дорога из-за дождя отняла у них вдвое больше времени. Они промокли насквозь, и девушка чувствовала, что у неё окоченели руки, а пальцы на ногах превратились в ледышки. Но у входа в лес монахини увидели пегую лошадь Будеки, и это придало обеим сил.

Катажина достала из сумки клубок красных ниток и протянула Фельче:

— Вот, держи, чтобы не заблудиться.

— Матушка, а если Будека снова на меня нападет? — девушка спрятала его под плащ.

— Нападет — кричи, — заряжая карабин, ответила настоятельница.

— Чем скорее мы найдем её, тем лучше. Помолись Живородящей Матери, дочь моя.

Может, она вновь услышит тебя и выведет к этой неразумной… Они вместе ступили под своды леса и двинулись по следам Будеки. Но те скоро растворились в густом мхе, и монахини разошлись в противоположные стороны, зовя беглянку на разные лады. Вода скрадывала голоса служительниц, и Фельче казалось, что из глубины дождя кто-то за ней наблюдает.

Страшное здесь было место. Жуткое.

Не успела Фельче пройти и десяти шагов, как обнаружила под ногами хорошо протоптанную тропу. От неожиданности девушка вздрогнула и поёжилась.

Поговаривали, только судья Каспар заходил сюда без опаски, и то — лишь потому, что у него были ключи от всех путей.

Лес не зря прозвали Тюремным.

Каждому, кто вошел в его пределы, он заглядывал в душу и воздавал по справедливости. Так, преступников заводили в самую чащу и оставляли, позволяя древнему проклятию самому решить, что с ними делать. Нередко они блуждали по тропинкам целые десятилетия, и лес отпускал на волю только тех, кто искренне раскаялся. Однако чаще — выплёвывал лишь кости.

Когда-то и Катажину-разбойницу осудили на заключение в Тюремном лесу, но она признала свои грехи и сама нашла дорогу к монастырю.

Издалека донесся её голос, и Фельче тоже крикнула:

— Будека!

— Иче! — отозвался лес, и эхо утонуло в грохоте ливня.

Дорога уводила в чащу, в плотные серые сумерки, и с каждым шагом свет вокруг становился приглушеннее и холоднее. По обе стороны от тропы блестели от воды вековые буки и грабы, и их кроны плотно переплетались над головой Фельче, заслоняя небо. Девушка шла, кутаясь в промокший плащ, дрожа от макушки до пяток и крича имя Будеки; плечо оттягивало ружье, порез на подбородке набух от влаги и начал зудеть.

Остановившись, Фельче достала из-под плаща клубок, оторвала кусок нити и негнущимися пальцами завязала узел-метку на ветви куста.

Где-то позади громко хрустнул сук, и девушка прищурилась, вглядываясь в дождь:

— Будека?

Рядом стоял Тадеуш.