Ванюша

Неудивительно, что в лагере меня травили. Первая июльская ночь 2000-го года оставила глубокий шрам в моей психике. Комнату (мы их называли «палаты») я делил с тремя не очень умными, но жутко хитрыми в своей отвратительной злобности дворовыми гопниками. С самого начала у нас не задались отношения.

К первому июля мы жили вместе уже около недели, и каждый день они пытались меня как-то поддеть или заставить делать что-то, над чем можно было бы посмеяться, пока один из них не бросил все попытки поиздеваться надо мной и не предложил подружиться. Никита был главарем этой небольшой шайки, поэтому остальные тоже перестали меня поддевать, начали делиться печеньем и сладостями. В общем, я успокоился и ослабил защиту.

После вечернего отбоя Никита предложил побегать наперегонки по огромному общему балкону, выход на который был из каждой «палаты», — по утрам там проводили зарядку. Мы вышли, как были: сразу из постелей, в майках и трусах. На счет «Три!» я побежал туда, куда мы договаривались бежать, а Никита и его друзья — обратно в комнату. Они заперли дверь и смеялись так, что один из тех двоих, чьих имен я не помню, упал на пол, схватившись за живот. А я стоял в одном белье, чувствуя ночной холод и огромную обиду за это предсказуемое предательство. Утром, когда меня увидел один из воспитателей, той троице изрядно досталось, а я переехал в другую комнату, — то была настоящая комната, одна из предназначенных для вожатых и воспитателей. В тот же день туда поселили Ванюшу.

Ванюша был сиротой. Мы видели, как их привезли, детей из детского дома, в тот же день, когда приехали мы, но позже на несколько часов. Оказалось, один из детей не мог найти какую-то игрушку, и вместо того, чтобы затащить рыдающего ребенка в автобус, весь персонал детдома и все старшие дети искали ту игрушку. Дети там были намного дружнее, чем в школах и детских садах. Но Ванюшу не любили. И он ни с кем не дружил.

Сложно сказать, что случилось с ним, пока я трясся от холода на балконе. Было видно, что его побили, но своих обидчиков он не сдал, а о причинах молчал и почему-то улыбался. В той улыбке было какое-то чувство превосходства, словно он пострадал за что-то, что считал правильным.

Первая же ночь в одной комнате с Ванюшей заставила меня мечтать вернуться в «палату» с хитрыми злобными гопниками. Мы лежали и не могли заснуть, я обдумывал случившееся, а Ванюша будто чего-то ждал. Я лежал уже около часа, слезы наворачивались на глаза, в горле саднило, но расплакаться при ребенке из детдома, которого только избили, мне не позволяла гордость. Вдруг раздался громкий шлепок в окно. Словно кто-то кинул в стекло что-то вроде пластилина… Сложно описать тот звук. Я дернулся и хотел уже встать, как Ванюша вскочил на ноги, крикнул мне:

— Лежать! — и подошел к окну.

Он залез на подоконник, открыл форточку и с кем-то долго перешептывался. Я не слышал никакого другого голоса, кроме Ванюшиного. Сама ситуация не была такой уж невероятной. Мы были на втором этаже, но здание лагеря стояло на склоне холма, поэтому с нашей стороны из окна можно было не только выпрыгнуть, но и без труда забраться потом обратно. Я решил, что кто-то из детского дома пришел его навестить, и успокоился. Когда Ванюша закрыл форточку и зашторил окна, я уже засыпал. Было около полуночи, когда я проснулся от стонов. Это были жуткие звуки, как из самого ада. Оказалось, что стонет Ванюша. Видимо, ему снилось что-то очень страшное, потому что он так извивался в кровати, будто во сне с него заживо сдирают кожу. Он стонал почти всю ночь. Мне было страшно и неприятно. И я не мог заснуть, потому что он так шумел.

Через неделю мы с Ванюшей начали разговаривать друг с другом. До этого единственной фразой, обращенной ко мне, был тот приказ «Лежать!». Вам, может, тяжело в это поверить, но мы действительно вообще не говорили до той ночи, когда я решил ему поведать, что он жутко стонет по ночам. Я спросил его, что ему снится. Он ответил:

— Разное…

— Ты — сирота?

Молчание.

— Ну, есть у тебя родители или нет?

— Есть.

— И что с ними случилось?

— Ничего.

Я решил, что он просто не хочет говорить, поэтому перестал задавать вопросы, стало очень тихо. Я начал считать овец, как вдруг Ванюша добавил:

— Они придут.

Еще несколько дней все было так же: мы переговаривались немного, потом в окно стучали, Ванюша разговаривал с кем-то, я засыпал, потом просыпался, смотрел, как его крутит в кровати, слушал замогильные стоны.

Как-то во время ужина ко мне подсел один из детдомовских старших. Я обычно ел один, со мной почти никто не хотел связываться из-за той истории с балконом. Но детдомовским было наплевать, у них своя тусовка, свои законы. Со мной они не общались просто по той причине, что я был «домашний», — так они нас называли. Парень представился Кириллом, подождал, пока я представлюсь в ответ, но я промолчал. Тогда он немного склонил голову над тарелкой и стал громким шепотом рассказывать мне какую-то байку о существах, которые, по его мнению, преследуют Ванюшу, — он называл их «лжа».