Волосы

УАЗ остановился в каком-то грязном дворе, что был огорожен со всех сторон металлическим забором. Прямо напротив машины красовалось серо-белое четырёхэтажное здание, с единственной металлической дверью посередине и с двумя флагами на крыше. По бокам этого дворика стояли такие же маленькие УАЗики с надписями «Полиция». Сзади огороженного загона располагалось небольшое КПП и старые, ржавые ворота с орлиными эмблемами. Двор был пуст, лишь сонный дежурный курил на крыльце КПП, скрестив ноги.

Меня повели через весь двор, словно злостного преступника, и я даже горько усмехнулся, вспомнив, что за весь день (наверное, единственный день в жизни) не убил ни единой мухи и ни единого бесцельно прожитого часа. Старый прапорщик постоянно косился на меня, хмурясь и отпуская едкие выражение в сторону моего внешнего вида; крепыш шёл молча, а его глаза стали, вдруг, суровыми и уж через чур наблюдательными. Только теперь, когда он откинул гражданскую куртку с плеч, я заметил, что это капитан и какое-то уважительное чувство росло всё больше к этому человеку. Мой воспалённый мозг чувствовал, что было в нём то, чего не было ни в Тычкове, ни в Ваське-прапорщике. То, за что людей самых нелюбимых профессий начинают любить и уважать.

Через пять минут я сидел в таком же душном кабинете, как и у нашего участкового (мне кажется, что где-то в секретных архивах, есть секретный план-проект, по-которому строят все эти кабинетики в казённых учреждениях) и взирал на капитана-крепыша Николая. А ещё, спустя секунд пять, мои глаза засверкали от благодарности, когда я услышал за спиной щелчок, и мои руки оказались свободны. Запястья жутко болели и чесались; я жадно раздирал на них кожу.

— Аккуратнее, Павел Алексеевич, не раздерите до крови и не занесите заразу.

Мы остались в кабинете одни с учтивым капитаном, которого я уже любил до умопомрачения; так успокаивающе он на меня действовал. Это было первое не карикатурное, а настоящее существо в моей жизни за последние несколько месяцев… С того самого момента, как я переехал в маленькую душную комнату с моей девушкой. А капитан тем делом достал из нагрудного кармана мобильный телефон и, осматривая меня с ног до головы, ждал кого-то на той стороне трубки. Да, он был не просто крепышом, — капитан был огромен. Метра два ростом, а то и больше, гладко выбритый. Глаженые, чёрные форменные брюки и туфли без единого пятнышка, хотя на улице ещё было достаточно грязно и мокро. Капитан внушал доверие и одним своим видом заставлял себя уважать.

— Алло, — сказал он, — здравствуйте, капитан Молчанов беспокоит.

«Молчанов» — с улыбкой подумал я.

— Подскажите, по нашему району сегодня поступали какие-нибудь сообщения об убийствах? — небольшая пауза, — ага, спасибо. Где? Ага… Ага, хорошо.

Молчанов сделал себе пометку в каком-то листике.

— И что? Нет… Не выходят? Давно? Ясно…, — потом он смерил меня взглядом, — а мелкие? Нет, совсем. Ясно. Спасибо, Танюша, до скорого.

Молчанов убрал телефон, снова глянул на меня, а потом, выставив указательный палец вверх, в том самом жесте, который говорит нам «Подождите-ка», снова достал телефон.

— Да, алло, привет. Молчанов. Тычкова можно? Нет? Давно ли? Ага… — капитан глянул на свои часы, продолжил, — как будет, пусть свяжется со мной, у меня тут его… кхм… друг. Ага, до скорого.

Теперь телефон перекочевал обратно в карман и, как я понял, долго уже не собирался вылезать на белый свет. Молчанов снова смотрел на меня. Я смотрел ему в лицо с вызовом, но, видимо, получалось у меня это слишком тупо, потому что капитан улыбнулся.

— Что, Павел Алексеевич, с вами не так?

— Всё так… — я теперь и впрямь говорил, как наркоман, — всё так, товарищ капитан.

Улыбка пропала. В унисон с нею моя пропала тоже. Я снова начинал валять дурака, но, в отличие от других, Молчанов это понимал. И не скрывал это.

— Рассказывайте, что было на самом деле.

Вопрос металлом прозвенел в напрягшемся воздухе. И этот вопрос походил на огромный острый крюк. Который проникал к тебе прямо в душу и сам собою вытягивал оттуда правду. Либо вырывал её с мясом. И в датчиках этого крюка-механизма я видел полную готовность, полную заряженность, а стрелки бились о красную шкалу. Молчанов уничтожал своей энергетикой.