Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
68 мин, 42 сек 17000
Молчанов отвёл глаза от газетной вырезки и потёр затёкшую шею. Бессонница мучила его уже третий день подряд, как только с ним начал разговаривать Павел Алексеевич Круглов и называть его «товарищ капитан». Молчанов вспомнил, как пациент неадекватно отвечал на вопросы, будто в его голове какой-то трансформатор перемешивал сказанные врачом буквы и выстраивал совсем другие предложения, которые подходили только под ту реальность, в которой находился Павел. В те периоды, когда хлорпромазин прекращал своё действие, Павел Круглов говорил с Молчановым, он говорил с санитаркой тётей Любой, он говорил с пациенткой по имени Катя, страдающей манией преследования. Вчера Катю выписали, и она мирно уехала домой, под присмотр родителей. Она уже почти излечилась, когда Павел Круглов прощался с нею и отправлял её на работу, успокаивая и гладя по плечу. Катя грустно улыбалась и гладила Павла по голове, приговаривая, что всё будет хорошо. Больше она ничего не могла сказать. В последний этот день у неё навернулись слёзы на глаза, ведь она была единственным человеком, которого Павел любил в своих галлюцинациях и с которым первым заговорил, строя свою ужасную историю у себя на планете в голове, как выразился Тычков.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, сквозь слёзы глядя на Павла и гладя его по заросшей голове.
— Всё будет хорошо, Катя, — сказал тогда Круглов, — только позвони мне, когда у тебя на работе будет обед, ладно? Всё будет хорошо, я сожгу эти волосы.
Катя уехала, и тогда начались приступы настоящего буйства. Павел, лишь очнувшись от глубокого сна, куда-то бежал, его хватали санитары, он что-то кричал, иногда засыпал и проваливался в сон прямо у них на руках. Добрая полная санитарка тётя Люба тоже говорила с Павлом, а после чего подошла к Молчанову и попросила перевестись в другое отделение.
— Сколько тут работаю, а такого ужаса не видела, — сказала она, — ужас он на меня наводит, Круглов этот. Жалко мне его, от чего ещё страшнее. Переведите, Николай Петрович!
И Любу перевели. Тогда Круглов начал говорить с Тычковым, издеваться над ним. Сергей Дмитриевич, будучи отличным врачом, но слишком впечатлительным, сразу не нашёл общего языка с Павлом и тогда к делу приступил он, Молчанов. Непонятно почему, но Круглов всегда сидел и спокойно говорил с ним. Иногда (и это было огромной удачей), Павел начинал смотреть на главврача трезвыми глазами, будто правильно отвечая на поставленные вопросы, но потом предложения снова возвращались в то русло, которое текло только на той самой планете. Круглов жил там, он был полностью поглощён своим миром. Больница была для него городом, а все вокруг — жители этого города. Он видел то, что хотел видеть и слышал то, что хотел слышать. Все вокруг знали историю Павла Круглова, все вокруг жалели его, но ничего не могли сделать с этой планетой у него в голове.
И ещё этот дневник. После буйств или просто хождений и разговоров по больнице, Павел Круглов садился за стол и писал. Писал вот эту ужасную историю, которая теперь лежала на столе перед Молчановым. Сегодня он пришёл с закрытыми глазами и написал вот эти последние строчки…
Всё это вспомнилось врачу за секунду, а через некоторое время в кабинет постучалась санитарка и не дождавшись приглашения вошла.
— Круглов проснулся, Николай Петрович…
— Что… Что он делает? А, к чёрту, подготовьте хлорпромазин… Живее!
Он вскочил и побежал к палате, на ходу обгоняя молодую санитарку. Если он придёт в сознание, если вспомнит, — думал на бегу Молчанов, — он не переживёт. Не переживёт совсем. Правда, которая его ждёт тут, намного страшнее, той, что роится на его планете, у него в голове.
Молчанов влетел в палату, где застал Круглова сидящего на стуле.
— Товарищ капитан, где же Вы были… Мне… Мне такое привиделось, чуть не обделался во сне.
Молчанов тяжело выдохнул воздух. И улыбнулся Круглову.
— Говори, Паша…
А мысленно подумал: «Добро пожаловать на свою планету, Павел Алексеевич Круглов».
— Всё будет хорошо, — прошептала она, сквозь слёзы глядя на Павла и гладя его по заросшей голове.
— Всё будет хорошо, Катя, — сказал тогда Круглов, — только позвони мне, когда у тебя на работе будет обед, ладно? Всё будет хорошо, я сожгу эти волосы.
Катя уехала, и тогда начались приступы настоящего буйства. Павел, лишь очнувшись от глубокого сна, куда-то бежал, его хватали санитары, он что-то кричал, иногда засыпал и проваливался в сон прямо у них на руках. Добрая полная санитарка тётя Люба тоже говорила с Павлом, а после чего подошла к Молчанову и попросила перевестись в другое отделение.
— Сколько тут работаю, а такого ужаса не видела, — сказала она, — ужас он на меня наводит, Круглов этот. Жалко мне его, от чего ещё страшнее. Переведите, Николай Петрович!
И Любу перевели. Тогда Круглов начал говорить с Тычковым, издеваться над ним. Сергей Дмитриевич, будучи отличным врачом, но слишком впечатлительным, сразу не нашёл общего языка с Павлом и тогда к делу приступил он, Молчанов. Непонятно почему, но Круглов всегда сидел и спокойно говорил с ним. Иногда (и это было огромной удачей), Павел начинал смотреть на главврача трезвыми глазами, будто правильно отвечая на поставленные вопросы, но потом предложения снова возвращались в то русло, которое текло только на той самой планете. Круглов жил там, он был полностью поглощён своим миром. Больница была для него городом, а все вокруг — жители этого города. Он видел то, что хотел видеть и слышал то, что хотел слышать. Все вокруг знали историю Павла Круглова, все вокруг жалели его, но ничего не могли сделать с этой планетой у него в голове.
И ещё этот дневник. После буйств или просто хождений и разговоров по больнице, Павел Круглов садился за стол и писал. Писал вот эту ужасную историю, которая теперь лежала на столе перед Молчановым. Сегодня он пришёл с закрытыми глазами и написал вот эти последние строчки…
Всё это вспомнилось врачу за секунду, а через некоторое время в кабинет постучалась санитарка и не дождавшись приглашения вошла.
— Круглов проснулся, Николай Петрович…
— Что… Что он делает? А, к чёрту, подготовьте хлорпромазин… Живее!
Он вскочил и побежал к палате, на ходу обгоняя молодую санитарку. Если он придёт в сознание, если вспомнит, — думал на бегу Молчанов, — он не переживёт. Не переживёт совсем. Правда, которая его ждёт тут, намного страшнее, той, что роится на его планете, у него в голове.
Молчанов влетел в палату, где застал Круглова сидящего на стуле.
— Товарищ капитан, где же Вы были… Мне… Мне такое привиделось, чуть не обделался во сне.
Молчанов тяжело выдохнул воздух. И улыбнулся Круглову.
— Говори, Паша…
А мысленно подумал: «Добро пожаловать на свою планету, Павел Алексеевич Круглов».
Страница 19 из 19
