Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
53 мин, 35 сек 16263
В темноте я перестаю точно понимать, где верх, а где низ, и неаккуратно присаживаюсь на асфальт, пока не упал. Эрнест и Клод пытаются возмутиться, но в итоге просто игнорируют меня. Кажется, их волнение можно ощутить кожей.
— Зачем он им, если они действуют отдельно от остальных? Думаешь, именно они крышуют проституцию?
— Не важно. Они согласились, значит, нужен. В проститутки или на органы, мне всё равно.
Я понимаю: они хотят меня продать.
— Сколько он стоит?
Эрнест вздыхает.
— Я не знаю. Они воспользуются этим и срежут цену, но это всё равно единственное, что мы можем сделать. Отец на такое не пойдёт, он слишком мягок ко всем этим… Этим.
— Думаешь, это погасит часть долга?
— Если долг вообще есть. Если бы мы знали, что на самом деле происходит. Но пока мама рядом с ними, нужно что-то делать.
— Она может действительно заниматься своими делами, ты же её знаешь.
Эрнест явно раздражается:
— Не глупи. Они и есть все её дела. Уже года два как. А я видел её календарь всё это время и не понимал.
Клод ничего не отвечает. Скоро кто-то щёлкает зажигалкой, и я чувствую неприятный запах сигарет, мерзких и тяжёлых, совсем не таких, как те, что курит Элиот.
Всё, что я могу, — сидеть на асфальте с чёрным мешком на голове, до мозолей стирая руки друг о друга в попытках ослабить узел или что там не дает мне двигаться. Мне кажется, это неправильно: преследует ощущение, что то ли я делаю недостаточно, то ли я сам виноват в нынешней ситуации, то ли просто сейчас случится что-то непоправимое. Но что ещё делать, я не знаю. Голоса настойчиво лезут в голову, так что всё труднее становится их не слышать.
Вдруг слышится рёв мотора. Мерзкий запах сигарет забивается в ноздри всё быстрее, туманом оседает в голове и не даёт думать. Я ещё успеваю услышать, как к рёву мотора присоединяется визг шин, но уже не понимаю, что это значит. Мысли ускользают всё быстрее и быстрее, пока я, наконец, не теряю сознание.
— Лео? Лео? — кто-то трясёт меня за плечи. Я не чувствую рук. Первое, что мне приходит в голову: я не чувствую рук, я не знаю, сколько времени прошло, у меня уже точно несколько часов перевязаны руки, это может быть плохо, лучше как можно скорее их развязать.
Потом я открываю глаза и вижу Элиота. На его лице крупные брызги крови. Его рот дрожит, у него трясутся руки, а брови сходятся к центру и поднимаются, заставляя лоб морщиться и превращая его лицо в изображение печали и боли.
Я не чувствую рук, но, оглянувшись, вижу, что меня уже развязали. Ещё я вижу два трупа. Меня инстинктивно начинает подташнивать. Я поднимаюсь на локтях, не в силах отвести взгляд от изуродованных тел.
Они совсем рядом со мной. Я могу протянуть руку и…
Элиот перехватывает мою руку, и я понимаю, что всё-таки что-то ей чувствую. Чувствую его прикосновение.
У него такое лицо, как будто я не живой. Но… я не имею права так думать, потому что помимо меня тут, рядом, два его брата, и они — точно не живые. Их одежда в крови, их лица покрыты зияющими красными кратерами. Как будто вывернутые куски мяса, формирующиеся в воронку с рваными краями. Наливающиеся блестящей кровью, но темнеющие у самой кромки, уходящей в не порванную кожу. Кто-то стрелял в них, пока не убедился, что они мертвы. И, может быть, после этого. Жуткие, словно вывернутые раны на лице выглядят так, словно специально созданы уродовать, унижать и уничтожать всё то человеческое, что остаётся в умершем.
Я не хочу на это смотреть. Я не хочу, чтобы Элиот на это смотрел.
Он трогает меня за плечо, и я приникаю к нему и слежу, чтобы он не отводил от меня глаз. Кто бы тут ни развлекался, я жив. Почему это произошло, зачем, я не знаю, но я жив и не могу позволять нам с ним сидеть здесь, посреди пустой дороги, рядом с трупами, у которых с лиц свисают, словно не до конца отодранные, куски мяса и кожи.
В нескольких метрах от нас начинается лес. На обочине лежит неосторожно брошенный мотоцикл Элиота. Я смотрю на него и понимаю, что вести он сейчас не может. Я тоже: всё ещё плохо чувствую свои руки и… Я не знаю, что. Они хотели продать меня, как какую-то вещь, но я смотрю на их лица, изуродованные пулями, и не ощущаю ничего, кроме ужаса перед неоправданной жестокостью, с которой всё это было сделано.
Мы с Элиотом кое-как встаём, я показываю в сторону деревьев. Мы заходим под их кроны, проходим пару метров и бессильно падаем на землю. Отсюда, сквозь ветки, тела не видны. Мне кажется, я слышу, как бьётся сердце, но не знаю, чьё: моё или Элиота. Может быть, в унисон.
— Нужно… позвонить. Есть телефон? Давай, я… — дыхания почему-то не хватает. Элиот без вопросов протягивает мне свой телефон. Не похоже, что он может сейчас что-то говорить. Я беру его за руку, второй, дрожащей, набираю мистера Найтрея. Ему не нравится то, что он слышит. Он ругается, серьёзно и громко. Я тихо думаю: хорошо, что Элиот не слышит этого. Элиот смотрит в небо через переплетающиеся ветви и пытается осознать происходящее. Мистер Найтрей обещает немедленно выехать и вешает трубку.
— Лео, что здесь произошло?
— Зачем он им, если они действуют отдельно от остальных? Думаешь, именно они крышуют проституцию?
— Не важно. Они согласились, значит, нужен. В проститутки или на органы, мне всё равно.
Я понимаю: они хотят меня продать.
— Сколько он стоит?
Эрнест вздыхает.
— Я не знаю. Они воспользуются этим и срежут цену, но это всё равно единственное, что мы можем сделать. Отец на такое не пойдёт, он слишком мягок ко всем этим… Этим.
— Думаешь, это погасит часть долга?
— Если долг вообще есть. Если бы мы знали, что на самом деле происходит. Но пока мама рядом с ними, нужно что-то делать.
— Она может действительно заниматься своими делами, ты же её знаешь.
Эрнест явно раздражается:
— Не глупи. Они и есть все её дела. Уже года два как. А я видел её календарь всё это время и не понимал.
Клод ничего не отвечает. Скоро кто-то щёлкает зажигалкой, и я чувствую неприятный запах сигарет, мерзких и тяжёлых, совсем не таких, как те, что курит Элиот.
Всё, что я могу, — сидеть на асфальте с чёрным мешком на голове, до мозолей стирая руки друг о друга в попытках ослабить узел или что там не дает мне двигаться. Мне кажется, это неправильно: преследует ощущение, что то ли я делаю недостаточно, то ли я сам виноват в нынешней ситуации, то ли просто сейчас случится что-то непоправимое. Но что ещё делать, я не знаю. Голоса настойчиво лезут в голову, так что всё труднее становится их не слышать.
Вдруг слышится рёв мотора. Мерзкий запах сигарет забивается в ноздри всё быстрее, туманом оседает в голове и не даёт думать. Я ещё успеваю услышать, как к рёву мотора присоединяется визг шин, но уже не понимаю, что это значит. Мысли ускользают всё быстрее и быстрее, пока я, наконец, не теряю сознание.
— Лео? Лео? — кто-то трясёт меня за плечи. Я не чувствую рук. Первое, что мне приходит в голову: я не чувствую рук, я не знаю, сколько времени прошло, у меня уже точно несколько часов перевязаны руки, это может быть плохо, лучше как можно скорее их развязать.
Потом я открываю глаза и вижу Элиота. На его лице крупные брызги крови. Его рот дрожит, у него трясутся руки, а брови сходятся к центру и поднимаются, заставляя лоб морщиться и превращая его лицо в изображение печали и боли.
Я не чувствую рук, но, оглянувшись, вижу, что меня уже развязали. Ещё я вижу два трупа. Меня инстинктивно начинает подташнивать. Я поднимаюсь на локтях, не в силах отвести взгляд от изуродованных тел.
Они совсем рядом со мной. Я могу протянуть руку и…
Элиот перехватывает мою руку, и я понимаю, что всё-таки что-то ей чувствую. Чувствую его прикосновение.
У него такое лицо, как будто я не живой. Но… я не имею права так думать, потому что помимо меня тут, рядом, два его брата, и они — точно не живые. Их одежда в крови, их лица покрыты зияющими красными кратерами. Как будто вывернутые куски мяса, формирующиеся в воронку с рваными краями. Наливающиеся блестящей кровью, но темнеющие у самой кромки, уходящей в не порванную кожу. Кто-то стрелял в них, пока не убедился, что они мертвы. И, может быть, после этого. Жуткие, словно вывернутые раны на лице выглядят так, словно специально созданы уродовать, унижать и уничтожать всё то человеческое, что остаётся в умершем.
Я не хочу на это смотреть. Я не хочу, чтобы Элиот на это смотрел.
Он трогает меня за плечо, и я приникаю к нему и слежу, чтобы он не отводил от меня глаз. Кто бы тут ни развлекался, я жив. Почему это произошло, зачем, я не знаю, но я жив и не могу позволять нам с ним сидеть здесь, посреди пустой дороги, рядом с трупами, у которых с лиц свисают, словно не до конца отодранные, куски мяса и кожи.
В нескольких метрах от нас начинается лес. На обочине лежит неосторожно брошенный мотоцикл Элиота. Я смотрю на него и понимаю, что вести он сейчас не может. Я тоже: всё ещё плохо чувствую свои руки и… Я не знаю, что. Они хотели продать меня, как какую-то вещь, но я смотрю на их лица, изуродованные пулями, и не ощущаю ничего, кроме ужаса перед неоправданной жестокостью, с которой всё это было сделано.
Мы с Элиотом кое-как встаём, я показываю в сторону деревьев. Мы заходим под их кроны, проходим пару метров и бессильно падаем на землю. Отсюда, сквозь ветки, тела не видны. Мне кажется, я слышу, как бьётся сердце, но не знаю, чьё: моё или Элиота. Может быть, в унисон.
— Нужно… позвонить. Есть телефон? Давай, я… — дыхания почему-то не хватает. Элиот без вопросов протягивает мне свой телефон. Не похоже, что он может сейчас что-то говорить. Я беру его за руку, второй, дрожащей, набираю мистера Найтрея. Ему не нравится то, что он слышит. Он ругается, серьёзно и громко. Я тихо думаю: хорошо, что Элиот не слышит этого. Элиот смотрит в небо через переплетающиеся ветви и пытается осознать происходящее. Мистер Найтрей обещает немедленно выехать и вешает трубку.
— Лео, что здесь произошло?
Страница 9 из 14
