Якорь

Что же задумала Русалка? Почему он никак не может ухватить правильный ответ, ведь она пользовалась теми же предпосылками для рассуждения, что и он? Она будет пытаться разрушить связь между ним и Сфинксом, и, если ей не удалось убедить Слепого, она зайдет с другого конца. Но это бессмысленно. Никто не сможет освободить его от обета, данного Лосю. Уж точно не Сфинкс. Не он его принимал, и не он его скреплял. Он был лишь его объектом, не инициатором. Только сам Слепой может отказаться от своего обещания, тем самым нарушив его. Или же Лось воскреснет и сообщит ему, что обещание исполнено. Слепой криво усмехнулся, продолжая размеренным шагом углубляться в чащу Леса. Ну да, он со многими странностями сталкивался, но воскрешение мертвых в их число не входило. Сердце тоскливо заныло. Это было единственное желание, которое Дом не исполнил. Как он выл тогда по ночам несколько недель кряду, когда наутро после выпуска обнаружили тело Лося в луже крови и впавшего в кому Кузнечика. В те дни Слепой впервые в жизни искренне считал, что его мир рухнул: он лишился обоих одновременно. Он просил Дом о помощи, шатаясь по Лесу и Изнанке каждую ночь, пытаясь найти там друга. Он умолял, подставляя незрячие глаза безжизненному лунному свету, вернуть ему учителя и бога. Он перестал есть и спать, обещал никогда и ничего больше не просить, повторяя две своих самых важных просьбы каждую секунду. Но Лося Дом ему не вернул. Зато вернул уже Сфинкса — полысевшего и постаревшего на несколько лет. Слепому не нужно было видеть друга, глазами бы этого он и не разглядел. Он чувствовал изменившийся запах уже-не-Кузнечика и слышал глухое отчаяние в голосе старавшегося казаться обычным ребенком Сфинкса. Слепой знал это состояние по себе — всё-таки он провел на Изнанке ровно столько же дней, сколько в Доме, так что его настоящий возраст не смог бы подсчитать ни один математик. Итак, воскрешение Лося отпадает. Никто не может снять с него цепи обета, пока он сам их не сбросит. Но почему тогда именно эта мысль вызывала наибольшее беспокойство, словно был какой-то знак, которого он не заметил, не разгадал? Какой-то вопрос, из тех, которыми Русалка его засыпала…

И тут его накрыло. Слепой напрягся, в воздухе ощутимо запахло пробуждавшимся внутри него гневом. Опершись руками о ствол дерева, он еле сдерживал рвущегося наружу зверя. Сейчас он мечтал разорвать хоть кого-нибудь на части, лишь бы выпустить это из себя. Во тьме Леса он кривил большой рот в кровожадной усмешке, испытывая одновременно страх и сильнейшую злость. Сумасшедшая девчонка. Она решила стать якорем вместо него. Непонятно, как она собралась разрушать связь между ним и Сфинксом, но якорь она сломать не могла — ведь это с большой долей вероятности могло убить всех Спящих. Как он раньше не понял? Она считала, что возможность ходить между мирами, выкупленная Слепым у Изнанки, это ее собственное свойство. Глупая. Самое лучшее, что могло бы случиться, попытайся она провернуть задуманное, — она осталась бы навсегда на Изнанке или вернулась в кладовку Хозяина Времени. А скорее всего — и это вероятнее всего — она просто растворилась бы в мире, перестав существовать. Изнанка не прощала нарушителей, не умевших слышать ее законы. Он должен был остановить Русалку, пока не стало слишком поздно. Надо вернуться, он просто был обязан попытаться добраться до безрассудной девицы и запретить…

Внезапно Слепой замер, прислушиваясь к смутному чувству тревоги, родившемуся на самой границе сознания: что-то менялось. Звуки стихли, запахи притупились, даже ноги перестали ощущать мягкость мха. В наставшей тишине его собственное дыхание вырывалось со странным свистящим звуком, словно он до этого бежал несколько километров; гнев выходил из него вместе с воздухом. Знакомая острая боль пронзила ладонь, и, вцепившись в ветки ближайшего кустарника, Слепой повалился на колени, прижимая горящую руку к груди, чувствуя, как липкая кровь стекает по запястью в рукав. Этого не могло быть. Ведь только вчера днем боль разбудила его. За сутки не мог пройти еще один год, даже здесь такого еще никогда не случалось, уж он-то точно это знал. Поскуливая от боли, Слепой свернулся клубком, уткнувшись лицом в пахучий мох и закрыв глаза: надо переждать приступ, а потом уже разбираться с причинами. Какая-то мысль продолжала биться в голове, но он не мог расслышать ее из-за бухающего в груди набатом сердца, готового вывалиться наружу. Очередная волна боли, уже не сосредоточенной в одной лишь руке, а, казалось, поразившей каждую клеточку его организма, выгнула худое тело ломаной дугой, и Слепой, скрежеща зубами, протяжно застонал. Последним, что запомнило проваливающееся в черноту сознание, был раскат грома и тяжелые дождевые капли, прорывавшиеся сквозь лиственную крышу.