Зов Тетиса

Ближе к полуночи комары начинали невыносимо надоедать, кусаться, избавиться от них почти не представлялось возможным. Даже комариная ловушка, которая по виду своему напоминала больше электрочайник, еле справлялась со своей задачей. Я, городской неженка, начинал наносить на себя всякие едкие мази, которые заставляли глаза слезиться и гореть, а мои старик и старуха добродушно надо мной посмеивались, ибо уже давно привыкли к комарам.

Выходила луна — растущая, полная или старая, — мы заваривали чай из чабреца2, который я нарывал в степи по дороге домой. Иногда можно было слышать, как воют волки, лица стариков омрачались, но я смутно понимал, что по другой причине, и это почему-то было сразу заметно. Будучи ребенком, отдыхая у них с родителями, я частенько спрашивал с детской непосредственностью о том, почему они грустят. И сейчас, анализируя прошедшее время, я пытаюсь вспомнить, хотя тогда этого и не замечал, что в глазах их был ужас, глаза блестели от страха, липкого как пот. Старик бессильно улыбался, пытаясь не выдать своих чувств, гладил меня по голове и говорил, что не любит темноты, в особенности теней, чей причудливый танец иногда вселял суеверный ужас. Я смеялся по глупости и малому уму, потому что не мог понять, как могут тени напугать взрослого человека, ведь взрослые, конечно же, ничего не боятся!

Ночью же, уставший от дневных приключений, подвергнутый умиротворяющему воздействию морской соли, которую можно было ощущать даже в воздухе, я засыпал в постели, улыбаясь своим детским мечтам, которых еще не коснулась проклятая длань ужаса, немой тенью нависшего над косой. Что мог я знать в свои четыре года, когда в первый раз побывал на море? О чем мог думать, блуждая по пляжу, старательно лепя замки из песка и устраивая охоту на медуз с выструганным из дерева игрушечным ножиком? Но, помимо меня, никто не мог предположить надвигающейся беды. Если бы мне хватило прозорливости, если бы кому-то еще пришла в голову страшная догадка, рожденная тревожным предчувствием, мы бы увидели, что в ту самую первую мою поездку на море были посеяны семена зла. Я не стал хуже, внешне ничего и не поменялось. Но мою мать стали огорчать мои рисунки, она прятала их от меня, не объясняя причин. К сожалению, я не мог вспомнить, что же так смущало ее в этих невинных картинках, ибо детская память довольно слаба и многое мы, повзрослев, уже не можем вспомнить. Но время и злой рок дали мне возможность прикоснуться к этой жуткой тайне и теперь я жалею, что некогда с огромным упорством искал ее разгадку.

Страшно сознавать, что все эти годы я был слеп. Еще страшнее понимать, что ответы на вопросы, которые едва ощутимо занимали мою голову, будут даны в такой противоречивой, сводящей с ума форме. Вся моя прошлая жизнь, все прошлые мечты и желания, друзья, близкие — всё было перечеркнуто кошмаром лета 99-го. Как и многие годы назад, я отдыхал, наивный и уверенный в собственной безопасности, физической и психической. Шел седьмой день моего морского отпуска, я уже успел сгореть на солнце, наловить бычков и насобирать мидий на несколько ужинов. По какому-то нигде не описанному порядку я, как и всегда после полуденного сна, когда на палящем солнце делать нечего, отправился на рыбалку. Небо было чистым, нежного голубого оттенка, а солнце всё сильнее наседало на горизонт. С едкими, длинными смешками пролетали поморники3, будто предвкушали нечестивую потеху. Мрачными и неказистыми глыбами торчали остатки ржавого пирса, едва различимые волны бились о них, разбрасывая брызги.