214782

Эрик пропустил тот момент, когда ему стало интересно разговаривать с Чарльзом. Не только о том, как им поймать Шоу, но и обо всем остальном. Пропустил и тот момент, когда перестал избегать его взгляда и стал открыто смотреть в ответ. Когда перестал при этом контролировать свои мысли. Когда заметил, что у Чарльза невероятно синие глаза, едва заметные веснушки на носу и очень… специфический взгляд на мир. Они много разговаривали. Не со всем, что говорил Чарльз, Эрик был согласен. Точнее, он почти всегда был не согласен. Но это не раздражало, как со всеми остальными людьми, с которыми Эрику до этого приходилось спорить. Каждое свое абсурдное для Эрика убеждение Чарльз мог аргументировать, и вполне обоснованно. Искать огрехи в его сложной системе мировоззрения было так же интересно, как искать брешь в защите фигур на шахматной доске. Пытаться переубедить его — так же интересно, как выстраивать стратегию шахматной партии. Эта двойная игра продолжалась каждый вечер: движение деревянной фигуры по клетчатой доске — аргумент, ответный ход — контраргумент. Ни одно из убеждений Чарльза не базировалось просто на упрямой уверенности или слепой вере. Кроме его непостижимой веры в людей. Над этой загадкой Эрик бился дольше всего, но так и не смог понять. Чарльз не был глуп, о, напротив, он был очень умен. Как с этим умом в одной голове уживалась столь наивная вера в человечество? Чарльз считал, что мутанты должны объединиться и встать на защиту людей, на правах более сильного. Эрик возражал. Он знал, к чему это приведет в итоге — установление личности, занесение в реестры, нашивки на рукавах. Нет. Какими бы благими намерениями не руководствовался Чарльз, это был неверный путь.

Тем не менее, его энтузиазм был заразительным. В какой-то момент Эрик понял, что ему нравятся все эти тренировки. Их команда все еще состояла из глупых детей, но наблюдать за тем, как раскрываются под руководством Чарльза их способности, было занимательно. Чарльз делал для них то же самое, что и Шоу когда-то сделал для него. Но делал при помощи объяснений, а не при помощи пыток. Он объяснял природу каждой способности, каким физическим законам она подчиняется, или какие эмоции на нее влияют. И это работало. Для них. Эрик не знал, могло ли это сработать для него. В любом случае, глядя на остальных, он решил проверить границы собственных возможностей.

Холодное дуло пистолета целилось ему прямо в лоб.

— Уверен?

— Уверен.

— Хорошо.

Он точно знал, что сможет остановить пулю. Сосредоточился, нащупал ее гладкую поверхность внутри дула, приготовился и стал ждать выстрела. Ничего не происходило. Эрик встретился взглядом с Чарльзом и рвано выдохнул, растеряв всю концентрацию. В глазах Чарльза было что-то непостижимое, что заставляло Эрика снова и снова искать этот взгляд и, в то же время, избегать его. Потому что он делал что-то странное с дыханием Эрика. Каждый раз, когда Чарльз смотрел на него, мышцы его груди замирали и отказывались продолжать делать вдох или выдох до того момента, пока Чарльз не отводил взгляд.

Если бы Чарльз выстрелил сейчас, то вынес бы ему мозги. Но Чарльз опустил руку.

— Нет, я не могу. Прости. Я не могу стрелять в упор, ты же мой друг.

Друг. Странное слово. Чарльз считает его своим другом? Тогда у него своеобразный выбор друзей. Эрик не считал себя тем человеком, к дружбе с которым кто-либо мог бы стремиться. Они с Чарльзом были знакомы всего несколько дней, но он уже называл его другом.

— Помнишь, кое-кто пытался поднять подводную лодку? — Чарльз вернул ему пистолет, брезгливо удерживая его двумя пальцами.

— Но это другое. Мне нужно разозлиться, чтобы поднять подводную лодку.

— Одной злости мало.

«Да, Чарльз, ты прав. Одной злости мало. Но кроме нее есть еще ярость, гнев, ненависть, отчаяние и боль. Ты не представляешь, на что я способен, когда ощущаю все это одновременно. Если бы не злость, я бы так и не сдвинул ту несчастную монету. Я бы никогда не узнал, кто я такой. Злость была моим спутником большую часть жизни. Она оберегала меня, делала меня сильнее, была со мной в те моменты, когда больше никого не было рядом. За эти годы она выела мою душу. А теперь ты говоришь мне, что этого мало».

— До сих пор мне ее хватало.

— Из-за нее ты чуть не погиб.

«Благодаря ей я выжил».

— Идем. Сделаем кое-что более сложное.

Когда Чарльз проник в его сознание — впервые попросив разрешения и предупредив — это не было так мучительно больно, как тогда на яхте Шоу. Просто Эрик вдруг понял, что он не один в своей голове. Но вот когда Чарльз воскресил воспоминание, забытая боль с такой силой стиснула ребра, что Эрик чуть не взвыл. И в то же время, он чувствовал не только тоску и боль утраты. Он чувствовал… любовь. Светлую радость, которая всегда сопровождала его в далеком детстве, когда они всей семьей зажигали свечи на праздник Хануки. Надежду. Защищенность.

Умиротворение.