Фандом: Люди Икс. Я — настоящий монстр. Так я отвечаю на вопрос «Кто ты?». И люди мне верят. Особенно, если после этой фразы улыбнуться. Да-да. Эрик Леншерр — обладатель самой пугающей улыбки на свете.
30 мин, 55 сек 15924
Воспоминание закончилось, и Эрик снова увидел лицо Чарльза рядом. По его щекам катились слезы, и он быстро смахнул их пальцами. Эрик моргнул, и что-то мокрое скатилось по его щеке. Он не помнил, когда последний раз плакал. Да и плакал ли вообще когда-нибудь?
— Что ты сейчас со мной сделал?
— Я добрался до светлого уголка твоей памяти. Это прекрасное воспоминание, спасибо.
За что Чарльз благодарил его? За то, что он позволил ему проникнуть в его мысли? Почему-то казалось, что эта благодарность касалась чего-то большего. Того, чего Чарльз очень хотел, и наконец получил. У Эрика в голове творился полный беспорядок. Хотя нет, его мысли были вполне отчетливыми. Беспорядок творился с его эмоциями. Чувства — более сложная материя, гораздо сложнее поддающаяся контролю, чем мысли. Эрик давно научился контролировать свои мысли, но вот эмоции были для него неизвестной материей. Он настолько привык за все прошедшие годы ощущать небольшой спектр эмоций, на одном конце которого был гнев, на другом — сосредоточенность. Но с того дня, когда в его жизни появился Чарльз Ксавьер, Эрик слишком часто ловил себя на мысли, что не может понять, что чувствует в данный момент. Он знал, что только что Чарльз сделал для него что-то очень важное. Настолько важное, что полностью осознать это Эрик сможет только гораздо позже. Он знал, что должен поблагодарить Чарльза. Но слова застревали в горле колючим комком, заставляя голос звучать хрипло:
— Не знал, что они еще остались.
— В тебе их гораздо больше, чем ты думаешь. Не только боль и гнев, но и доброта, я чувствую.
Чарльз улыбался, его слегка покрасневшие от слез глаза излучали доброту, подтверждая его слова. И что-то треснуло у Эрика в груди. Надломилось, как корка льда, больно царапая внутренности острыми краями. Что-то неизведанное или просто давно позабытое, большое и теплое шевельнулось под этой ровной холодной поверхностью. И Эрик боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть, не поранить, не напугать. Чарльз продолжал что-то говорить, а он просто следил за движением его губ, за едва заметными морщинками в уголках глаз, слушал его успокаивающий голос, и тепло внутри становилось сильнее, разрасталось, прогоняя тысячелетний холод, о котором до этого момента Эрик даже не подозревал. Он вздрогнул, когда хлопок по спине выдернул его из этих ощущений. Кажется, Чарльз просил его что-то сделать. Что? Эрику понадобилось несколько секунд и одна огромная попытка, чтобы вспомнить. Он развернулся и взглянул на далекую громаду антенны. Тепло внутри него продолжало разрастаться, к этому моменту уже достигнув кончиков пальцев. Сердце мягкими толчками разгоняло его по телу, отчего Эрик чувствовал себя невероятно, отчаянно живым. И сильным. Таким безгранично сильным, каким он не чувствовал себя еще ни разу в жизни. Ни одна вспышка гнева или ярости не питала его силу так, как питало ее то тепло, которое разливалось сейчас внутри. С такой силой он мог сдвинуть Землю с орбиты, а то, о чем просил Чарльз, было сущей мелочью.
Он протянул руку и вновь погрузился в ощущение тепла, растворился в нем, разливаясь волнами в груди, плавно перетек в руку, легким жжением пробежался вдоль растопыренных пальцев… И вот он уже внутри антенны, наполняет собой ее изогнутую холодную поверхность, согревает, подчиняя себе, тянет, чувствуя, как податливый металл мелко подрагивает под его воздействием.
Далекий, но отчетливо слышимый скрип и собственный смех на этот раз вернули его в действительность. Это невероятно! У него получилось. Эрик взглянул на Чарльза, и гордость наполовину с восхищением в глазах друга заставила его захлебнуться воздухом. Эйфория, чистая и безумная, взорвалась огненным фейерверком и защекотала под ложечкой, заставляя губы растягиваться в улыбке так широко, что с непривычки сводило скулы. Хотелось смеяться, кричать, бежать. Хотелось делать глупости. Хотелось обнять Чарльза. Его синие глаза, казалось, отражали ту радость, которую испытывал Эрик, возвращая ее в удвоенном объеме. Он все-таки был прав, когда говорил, что одной злости мало. Эрик сделал шаг вперед и протянул руку, чтобы сгрести этого невозможного зануду в охапку.
— Эй, началось обращение президента! — Мойра Мактаггерт высовывалась из окна почти наполовину.
Эрик замер, протянутая рука так и повисла в воздухе. Чарльз продолжал смотреть на него, и на какую-то ничтожную долю секунды Эрику показалось, что он не хочет уходить. Но затем Чарльз моргнул, облизал губы и, еще раз хлопнув его по спине, поспешил к особняку. Эрик посмотрел на окно, из которого звала их Мойра, чувствуя странное раздражение, и пошел вслед за Чарльзом.
Волна сумасшедшей эйфории схлынула, но тепло не исчезло, удобно свернувшись маленьким горячим сгустком где-то под сердцем и приятно подрагивая каждый раз, когда Эрик встречался взглядом с Чарльзом. Теперь, по здравому размышлению, он был благодарен Мойре за то, что отвлекла их и удержала его от проявления излишней… несдержанности.
— Что ты сейчас со мной сделал?
— Я добрался до светлого уголка твоей памяти. Это прекрасное воспоминание, спасибо.
За что Чарльз благодарил его? За то, что он позволил ему проникнуть в его мысли? Почему-то казалось, что эта благодарность касалась чего-то большего. Того, чего Чарльз очень хотел, и наконец получил. У Эрика в голове творился полный беспорядок. Хотя нет, его мысли были вполне отчетливыми. Беспорядок творился с его эмоциями. Чувства — более сложная материя, гораздо сложнее поддающаяся контролю, чем мысли. Эрик давно научился контролировать свои мысли, но вот эмоции были для него неизвестной материей. Он настолько привык за все прошедшие годы ощущать небольшой спектр эмоций, на одном конце которого был гнев, на другом — сосредоточенность. Но с того дня, когда в его жизни появился Чарльз Ксавьер, Эрик слишком часто ловил себя на мысли, что не может понять, что чувствует в данный момент. Он знал, что только что Чарльз сделал для него что-то очень важное. Настолько важное, что полностью осознать это Эрик сможет только гораздо позже. Он знал, что должен поблагодарить Чарльза. Но слова застревали в горле колючим комком, заставляя голос звучать хрипло:
— Не знал, что они еще остались.
— В тебе их гораздо больше, чем ты думаешь. Не только боль и гнев, но и доброта, я чувствую.
Чарльз улыбался, его слегка покрасневшие от слез глаза излучали доброту, подтверждая его слова. И что-то треснуло у Эрика в груди. Надломилось, как корка льда, больно царапая внутренности острыми краями. Что-то неизведанное или просто давно позабытое, большое и теплое шевельнулось под этой ровной холодной поверхностью. И Эрик боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть, не поранить, не напугать. Чарльз продолжал что-то говорить, а он просто следил за движением его губ, за едва заметными морщинками в уголках глаз, слушал его успокаивающий голос, и тепло внутри становилось сильнее, разрасталось, прогоняя тысячелетний холод, о котором до этого момента Эрик даже не подозревал. Он вздрогнул, когда хлопок по спине выдернул его из этих ощущений. Кажется, Чарльз просил его что-то сделать. Что? Эрику понадобилось несколько секунд и одна огромная попытка, чтобы вспомнить. Он развернулся и взглянул на далекую громаду антенны. Тепло внутри него продолжало разрастаться, к этому моменту уже достигнув кончиков пальцев. Сердце мягкими толчками разгоняло его по телу, отчего Эрик чувствовал себя невероятно, отчаянно живым. И сильным. Таким безгранично сильным, каким он не чувствовал себя еще ни разу в жизни. Ни одна вспышка гнева или ярости не питала его силу так, как питало ее то тепло, которое разливалось сейчас внутри. С такой силой он мог сдвинуть Землю с орбиты, а то, о чем просил Чарльз, было сущей мелочью.
Он протянул руку и вновь погрузился в ощущение тепла, растворился в нем, разливаясь волнами в груди, плавно перетек в руку, легким жжением пробежался вдоль растопыренных пальцев… И вот он уже внутри антенны, наполняет собой ее изогнутую холодную поверхность, согревает, подчиняя себе, тянет, чувствуя, как податливый металл мелко подрагивает под его воздействием.
Далекий, но отчетливо слышимый скрип и собственный смех на этот раз вернули его в действительность. Это невероятно! У него получилось. Эрик взглянул на Чарльза, и гордость наполовину с восхищением в глазах друга заставила его захлебнуться воздухом. Эйфория, чистая и безумная, взорвалась огненным фейерверком и защекотала под ложечкой, заставляя губы растягиваться в улыбке так широко, что с непривычки сводило скулы. Хотелось смеяться, кричать, бежать. Хотелось делать глупости. Хотелось обнять Чарльза. Его синие глаза, казалось, отражали ту радость, которую испытывал Эрик, возвращая ее в удвоенном объеме. Он все-таки был прав, когда говорил, что одной злости мало. Эрик сделал шаг вперед и протянул руку, чтобы сгрести этого невозможного зануду в охапку.
— Эй, началось обращение президента! — Мойра Мактаггерт высовывалась из окна почти наполовину.
Эрик замер, протянутая рука так и повисла в воздухе. Чарльз продолжал смотреть на него, и на какую-то ничтожную долю секунды Эрику показалось, что он не хочет уходить. Но затем Чарльз моргнул, облизал губы и, еще раз хлопнув его по спине, поспешил к особняку. Эрик посмотрел на окно, из которого звала их Мойра, чувствуя странное раздражение, и пошел вслед за Чарльзом.
Волна сумасшедшей эйфории схлынула, но тепло не исчезло, удобно свернувшись маленьким горячим сгустком где-то под сердцем и приятно подрагивая каждый раз, когда Эрик встречался взглядом с Чарльзом. Теперь, по здравому размышлению, он был благодарен Мойре за то, что отвлекла их и удержала его от проявления излишней… несдержанности.
Страница 7 из 9
