Беличий замок

— Не заговаривай мне зубы! Шаг назад! Мой брат — не упырь!

— Если я — не убийца, и ты — не убийца, то кто? Я не говорю, что пацан — упырь. Я говорю, что настоящий упырь внушил ему что-то, загипнотизировал. И я не собираюсь причинять ему боль. Я просто хочу, чтобы ты помогла связать мне его.

— Меня никто не гипнотизировал, — возмутился Вася. — Здесь у нас никто не убийца! Это всё… Это всё деревья! И растения! Это они убивают! И белки! Меня деревья всё время трогали, будто бы проверяли. И Люсю трогали. Всех трогали, только никто на это внимания не обращал. Здесь никто из людей не убийца, — повторил он, — здесь растения. У них мозг…

— Мальчик не в себе, — сказал Владимир. — Люся, ты видишь это? Он сошёл с ума. Или специально отвлекает нас. Ты обязана мне помочь связать его.

Он ступил навстречу Людочке, растерянно слушавшей то одного, то второго спутника, но та в момент собралась и с криком «Васька, беги!» обрушила палку на голову молодому человеку. Владимир, подломишись в коленях, покачнулся и попытался удержаться за молодые побеги лесной малины. Гибкие пруты, на мгновение вдруг ставшими живыми, подхватили его, обвив тело, не позволили упасть, но ровно затем, чтобы стреножить, умотать путами и, накинув на крепкую шею нежно-зеленые, казавшиеся в сумраке почти белыми, ветви, уложить на постель из папоротника.

— По… мо… ги… те, — захрипел человек, пытаясь разорвать живые оковы.

Вася кинулся спасать его, но Людочка с силой отшвырнула брата от барахтающейся жертвы. Вася кинулся снова, и вновь был отброшен. Он кидался так несколько минут, пока она прижала его к груди. Мальчик захлёбывался в рыданиях, Владимир не шевелился.

— Он был не виноват! — закричал Вася, вырываясь из цепких объятий сестры. — Не виноват! Я же говорил — это растения! И белки! Видишь, его белка тоже умерла!

Действительно, у ног Владимира, точно так же, как и он сам, запутавшись в малиновых лианах, бездвижно лежала белка с воротником из колючих прутьев. Мордочку зверька перекосила та же гримаса. А на ветке дерева над ними, зябко кутаясь, сидела одинокая рыжая фигурка. Людочка, растрёпанная и перепуганная, посмотрела на неё обезумевшим взглядом. Разлепила тонкие губы:

— Это наша белка. Твоя или моя.

— Никто не виноват, — растирая кулаками слёзы, сказал мальчик. — А ты его убила.

— Я не убивала. Я ударила, но он только упал. Он был живой, когда падал.

— Но ты не дала его спасти! Ты гадкая! Гадкая! — Вася, уткнувшись в локоть, прислонённый к дереву с последней белкой, разрыдался. Теперь уже было всё равно. Пусть сестра опять забранится и назовёт его хлюпиком. Пусть опять начнёт ругаться, пусть потащит куда-то — теперь уже всё равно. Люся — убийца. Его родная сестра — убийца. Она и его убьёт. Чтобы молчал и не мешал ей жить. Ей всегда все мешали жить, а Вася — в первую очередь. А он так любил её. Он помнил, как был маленьким, совсем крошкой, и она нежно целовала его в макушку и в щёчки. Мама редко целовала, мама была ещё сердитее Люськи, а отцу было наплевать на них всех. Только Люська и целовала Васю. Пока не появился Вовчик. И тогда Вася стал ей мешать. Если бы вместо Вовчика был Владимир, Вася бы не мешался. Владимир бросился спасать его, а Люся убила Владимира. Чувствуя, что голова его сейчас лопнет от мыслей, Вася яростно вонзил в волосы пальцы. Давно не стриг ногти. Ногти расцарапали кожу, кажется, пошла кровь. Как же чешется голова! Как до дрожи зудит! Пусть. Теперь всё равно.

— Васенька, — сказала вдруг сестра, и голос её был тих и кроток. — Ты иди один к посёлку. Иди, родной. И вот это возьми, наверное, оно дорого стоит.

Люся протянула брату какой-то свёрток.

— Что это?

— Это клад. Я вытащила из рюкзака Владимира. Я заметила, как он постоянно ощупывал клапан, и подумала, что там то, что он откопал. Я незаметно вытащила на всякий случай…

— А ты?

— Я останусь здесь. С этой чёртовой белкой. А ты иди. Иди один, а то она выберет тебя.

— Тогда она выберет тебя.

— Меня так просто не выбрать. Иди же! Иди, кому говорю!

Люся силком впихнула мальчику в руки пакет, обмотанный скотчем, а затем с вызовом бросила зверьку, терпеливо ожидающему развязки на ветви липы:

— Что, тварь, не боишься меня? Зря не боишься!