Бетонная утроба

Я шёл через заброшенный квартал, когда нога провалилась в пустоту. Люк подгнил, и я рухнул вниз, ударившись спиной о бетон. Надо мной с грохотом захлопнулась крышка. Темнота. Я включил фонарик на телефоне — и увидел сырые стены, покрытые плесенью, и узкий коридор, уходящий вглубь.

— Эй! Кто-нибудь? — крикнул я. Тишина. Я попытался открыть люк — бесполезно. Крышка не поддавалась, словно приварена.

Я решил идти по коридору. Может, есть другой выход. Пол был липким, воздух — тяжёлым, с привкусом ржавчины. Через минуту я услышал шаги. Сзади. Я обернулся — никого. Шаги стихли. Я пошёл дальше, и они возобновились, теперь уже впереди. Я остановился — и они остановились.

— Это просто эхо, — прошептал я.

Но эхо не повторяет шаги с разной громкостью. А эти становились всё ближе, хотя я не двигался.

Стены начали дышать. Я прижался ладонью к бетону — он пульсировал, как живая плоть, тёплый и влажный. Я отдёрнул руку. На ней остался красноватый налёт, похожий на кровь.

Я побежал. Коридор петлял, уходил вниз, потом вверх, и я понял, что возвращаюсь на круги. Я оставлял царапины на стенах, чтобы отметить путь, но через минуту находил те же царапины перед собой. Подвал перестраивал себя.

Вдруг свет погас. Телефон разрядился мгновенно, хотя я заряжал его утром. Я остался в полной темноте. И тогда я услышал голос. Он шёл отовсюду: из стен, из пола, из потолка.

— Ты думал, что это случайность? — сказал голос, низкий и скрипучий.

— Ты выбрал этот дом, этот люк, эту минуту. Я ждал тебя. Я голоден уже сто лет.

— Кто ты? — выдавил я.

— Я — то, что под землёй. Я — память этого места. Я — подвал, который помнит каждого, кто спускался сюда. Ты будешь моим новым воспоминанием.

Я ощутил, как пол под ногами стал мягким, как трясина. Я проваливался по щиколотку, пытаясь вырваться. Стены сдвинулись, сжимая меня с боков. Я закричал, но крик поглотила вата тишины.

Потом видения. Я увидел свою комнату, свою мать, которая звала меня к ужину. Но она сидела в углу подвала, с серым лицом, и повторяла: «Иди сюда, я соскучилась». Я рванул к ней, но она исчезла, превратившись в плесень на стене.

Голос засмеялся:

— Твоя мать умерла пять лет назад. Ты это знаешь. Но ты хочешь верить, что она здесь. Я даю тебе то, что ты боишься потерять, — ложь.

Я упал на колени. Время остановилось. Я не знал, сколько я здесь — час, день, год. Мои часы показывали одно и то же число. Я перестал есть и пить, но голод не мучил меня. Подвал питался мной, но не давал умереть.

Я стал видеть других. Их лица выступали из стен — бледные, искажённые, с открытыми ртами. Они шептали: «Мы тоже думали, что выйдем. Мы здесь уже вечность».

Я попытался выцарапать глаза, чтобы не видеть, но подвал убрал мои руки. Он не позволял мне причинить себе боль. Он хотел, чтобы я страдал осознанно.

Наступил момент, когда я перестал слышать свои мысли. Они стали чужими, тягучими, как патока. Голос подвала вплетался в них, заменяя мой внутренний диалог. Я уже не мог отличить, где я, а где он.

— Теперь ты часть меня, — прошептал голос.

— Твоя память будет кормить других. Ты станешь стеной, которая шепчет.

И я понял, что меня больше нет. Есть только бетон, холод и бесконечный коридор, по которому бредёт ещё один парень, и я кричу ему из стены: «Не верь свету. Он ложный». Но он не слышит. Он никогда не слышит. И я остаюсь здесь, в утробе, которая не рожает, а только переваривает.