Челюсти Эрик

Эрик Мартинс был полной противоположностью тому, что его мамка с папкой-алкашом считали «нормальным». Но Эрику было наплевать. Ему не одобрение нужно было, а адреналин — грязный, обжигающий, тот, что выжигал из него остатки скучной, обычной жизни. Он прыгал по крышам, балансировал на краю пропасти и с упоением читал все истории, где человек становился хищником, а не очередной беспомощной жертвой. Акулы-людоеды, городские каннибалы, серийные убийцы из новостей — всё это было его темой, его личной, кривой библией. Он ржал над страхом, он искал его, жадно вдыхая его привкус.

В тот вечер, когда солнце уже почти село и дышать было тяжко, они встретились у старой железной дороги. Фил, Джордж и Ганс — трое его вечных спутников в поисках движухи, которые всегда тащились за ним, словно тени. Ржавые, побитые временем вагоны-призраки тянулись куда-то вдаль, а посреди этой промзоны стоял заброшенный вокзал — просто старая развалюха, забытая всеми. Там воняло гнилью, мазутом и сыростью, ещё ржавчиной в нос било, аж лёгкие жгло.

— Энергетики есть, мелкие? — хрипло бросил Эрик, его голос был сухим и жёстким, как кнут. Он с силой выплюнул на шпалы густую слюну, пропитанную горечью никотина и наплевательством.

— Если кто-то сегодня будет ныть, как баба, я лично отобью его до потери пульса.

Джордж нервно кивнул, доставая из рюкзака банки, купленные у Ларсона — местного забулдыги, который за полстакана водки мог что угодно достать. Кислая, приторная газировка жгла горло, придавая ложную, быстро улетучивающуюся храбрость. Они двинулись к поездам, каждый скрип металла под ногами отдавался эхом в окружающей тишине, похожей на звук разрываемой плоти. Паркур для них был не спортом, а их фишкой, способом показать гравитации и страху средний палец. Эрик, как всегда, летел впереди, его силуэт мелькал среди покосившихся вагонов, так и жди беды.

— Вокзал, — бросил он, кивнув на полуразрушенную громадину, чьи пустые глазницы окон словно смотрели в никуда.

— Кто не полезет, тот официально признает себя лохом. Есть возражения, тупицы?

Никто не рискнул. Ганс и Джордж плелись сзади, их зубы стучали, а глаза бегали по сторонам, ища оправдание. Но Эрик лишь оскалился, чувствуя, как внутри него аж всё горело от кайфа. Ему было плевать на их страх, плевать на их беспокойство — ему хотелось лишь одного: чтобы мир хоть раз признал его силу, его способность выживать там, где другие обламывались.

Подъём был адским, но Эрик наслаждался каждым моментом. Стены крошились под его пальцами, острые осколки стекла сыпались вниз, но Эрик не сдавался. Он вырывал куски штукатурки как зверь. Каждый новый захват, каждый рывок приближал его к цели, к точке, где он мог бы смотреть на мир сверху вниз. Наконец, он перемахнул через парапет и оказался на покатой крыше, усыпанной мусором, голубиным помётом и какой-то старой, гнилой ветошью, которая прилипала к ботинкам.

— Ну чё, дрищи?! Я на месте! — проорал он, его голос эхом разлетелся по окрестностям, пронзая мёртвую тишину.

На крыше его ждал странный, почти нереальный пейзаж. Неожиданная находка, которая должна была вызвать отвращение или хотя бы лёгкое беспокойство, но Эрика она лишь забавляла. Среди пыли и птичьего помёта валялись части манекенов. Безголовые, безрукие торсы, отломанные ноги и руки, раскиданные, словно после нелепой драки. Они были сделаны из дешёвого, пожелтевшего пластика, с выцветшей краской, имитирующей кожу, и пустыми глазницами, смотрящими в небо. Обычный человек содрогнулся бы от этого зрелища, почувствовал бы холодок на коже. Но Эрик… Эрик схватил оторванную пластиковую руку, приставил её к подбородку и с таким рыком, что у Фила внизу заложило уши, завопил, искажая лицо в жуткой гримасе:

— Смотрите, лохи! Вот как я с вами разделаюсь, если ещё раз услышу нытьё! А-а-а-а! Помогите! Он меня убивает! — его крик был хриплым, надрывным, полным дикого, маньячного веселья.

Внизу, его друзья, уже бледные от страха, невольно поддались его напускному ужасу. Их сердца колотились, когда этот истошный вопль наполнил воздух. Но тут крик Эрика оборвался. Неожиданно. Резко. Внезапный грохот, звук скольжения, будто что-то тяжёлое сорвалось, а затем глухой, сотрясающий землю удар. Его нога поскользнулась на мокром мху, скрытом под слоем мусора и гнилых листьев. Он покатился по покатому склону крыши, перецепился через старую, еле державшуюся ограду, и, не издав больше ни звука, шлёпнулся вниз, в кучу строительного мусора.

Фил, Джордж и Ганс, придя в себя от шока, рванули к месту падения, их лёгкие горели от бега. Эрик лежал на земле, его тело было искривлено под неестественным углом, среди кусков бетона и арматуры. Лицо, изуродованное не столько ранами, сколько грязью, было перекошено. Нос разбит, из него сочилась кровь, а глубокая ссадина, похожая на рваную рану, пересекала щеку.

— Ты как, Эрик?! — голос Фила дрожал, как осенний лист.

Эрик дёрнулся, сквозь зубы вырвалось грубое слово.

— Чё за тупой вопрос, идиот?!