Дорогая Аня

— Тогда я не совсем понимаю, почему вы спрашиваете.

— Ты подошёл к ней. Сел рядом. Разговаривал с ней. Всё это время смотрел на неё.

Максим усмехнулся, но улыбка получилась натянутой.

— Послушайте, я не знаю, что вы себе придумали, но мы просто познакомились. Девушки сидели одни, я подошёл, мы поговорили. Ничего необычного.

— Она не просила тебя подходить.

— Она и не просила меня уходить. Мы нормально разговаривали. Я не заставлял её со мной общаться.

— Ты ей понравился?

Максим помолчал.

— Не знаю. И, если честно, это не ваше дело.

— Ты хотел увидеть её снова.

— Возможно. А может, и нет. Я не обязан перед вами отчитываться за каждый разговор с женщиной.

Он попытался обойти меня, но я немного сместился, перекрыв ему дорогу. Максим остановился.

— Слушайте, у вас какие-то проблемы? Вы меня преследуете?

— Я просто хочу понять, зачем ты к ней подошёл.

— Потому что она мне показалась симпатичной. Такое бывает. Люди знакомятся, разговаривают, иногда обмениваются номерами. Ничего страшного в этом нет.

— А если она не хочет?

— Тогда она скажет мне об этом, и я отстану. Она взрослая женщина, чтобы самой решать, с кем ей общаться. Вы вообще слышите, что говорите?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри постепенно поднимается раздражение. Он говорил о ней так, будто имел право самостоятельно решать, когда подходить, когда уходить и когда пытаться снова. Будто Аня была просто очередной девушкой, которую можно заметить в баре, пригласить на свидание и забыть через неделю.

— Ты даже не знаешь её, — сказал я.

— Разумеется, не знаю. Мы познакомились сегодня.

— Ты ничего о ней не знаешь. Не знаешь, что она любит, чего боится, что заставляет её улыбаться. Не знаешь, каким бывает её голос, когда она устала. Но уже решил, что хочешь увидеть её снова.

Максим медленно выдохнул.

— Хорошо. Теперь я начинаю понимать. Вы либо её бывший, либо какой-то знакомый, который считает себя её защитником. Но в любом случае это ненормально. Если у вас с ней что-то не получилось, разбирайтесь с ней, а не со мной.

— У меня с ней всё хорошо.

— Тогда оставьте меня в покое.

Он снова попытался пройти, но я не отступил. Максим посмотрел на меня уже без прежней улыбки.

— Последний раз спрашиваю: кто вы такой и что вам нужно?

— Тебе не следовало обращать на неё внимание, — произнёс я.

Я шагнул к нему.

Он не отступил — наоборот, подался вперёд, выставил ладонь, будто собирался толкнуть меня в грудь. И в этот момент я вытащил нож из кармана и ударил.

Первый удар — в живот, чуть ниже рёбер, коротко, снизу вверх. Лезвие вошло легко, как в масло, — я даже не почувствовал сопротивления, только как рукоять упёрлась в куртку. Он охнул — не крикнул, а именно охнул, весь воздух разом, — и глаза у него округлились, а руки упали, не дойдя до меня.

Я вытащил нож и ударил снова — туда же, рядом, чуть выше. Потом ещё. И ещё.

Я бил быстро, коротко, без замаха — как забивают гвозди. Нож входил и выходил, входил и выходил, и с каждым разом из-под лезвия брызгало что-то тёплое, липкое, оно летело мне на руки, на лицо, на куртку. Он пытался отступить, прижать ладони к животу, но я не давал — шёл на него, теснил к стене, и бил, бил, бил.

— Ты смотрел на её губы, — сказал я, и голос у меня был ровный, почти нежный.

— Ты думал, что можно. Но нельзя её трогать. Никому нельзя!

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и я ударил его в грудь — прямо туда, где под рёбрами бьётся сердце. Лезвие вошло по рукоять, и он выгнулся, захрипел, и изо рта у него потекла кровь — тёмная, густая, сразу ручьём, по подбородку, по шее, за воротник.

Я прижал его к стене. Он сползал, цеплялся за кирпичи, оставляя на них широкие тёмные полосы, и я бил ещё — в шею, сбоку, туда, где жилка; в плечо; в бок, под руку, где мягко. Нож входил с влажным хлюпаньем, и я чувствовал, как лезвие скребёт о кость, как зазубрина цепляется за что-то внутри и рвёт.

Он уже не сопротивлялся. Только дёргался — коротко, судорогами, — и хрипел, и кровь шла из него толчками, заливала мне руки по локоть, стекала на асфальт, собиралась в лужу. Я прижал ладонь к его рту и наклонился к уху.

— Тише, — зашептал я.

— Тише. Не надо её трогать. Она моя.

Он попытался укусить — не смог, только прикусил мне основание ладони, слабо. Глаза у него были открыты, и в них было уже не удивление, а что-то детское, растерянное, мокрое. Он смотрел на меня, и я смотрел в ответ, и в этот момент я ударил его ножом в шею — последний раз, глубоко, провернув лезвие.

Он вздрогнул всем телом — резко, как от разряда, — и затих.

Я смотрел на него и думал об Ане. О том, как она смеялась несколько минут назад. О том, как поправляла волосы, когда слушала подругу.

Уже дома я долго не мог уснуть. В голове снова и снова прокручивался разговор в баре. Максим смеялся, рассказывал о работе, спрашивал Аню о выходных. Он казался обычным человеком. Возможно, даже хорошим. Но мне было всё равно. Я не собирался позволять кому-то приближаться к ней только потому, что ему этого захотелось.