Максимка

— Ну вот, ты ведь хотел братика, — сказал отец, который уже разделся, подошел ко мне и присел рядом на корточки, — давай-ка посмотрим не замерз ли у нас кто слу-чайно, — он приподнял кончик одеяла и я, вытянув шею, увидел розовые щечки, малю-сенький носик. Генка спал, причмокивая во сне, но как только отец отвернулся, обсу-ждая с матерью имя нашего нового члена семьи, он вдруг открыл глаза и уставился на меня. Взгляд его довольно красивых карих и, как показалось, очень холодных глаз за-стал врасплох, что-то в них было не так. Тогда я был еще мал, но теперь, вспоминая свои ощущения, понимаю, что было странно. Если вы когда-нибудь обращали внима-ние на новорожденного младенца, то не могли не заметить, что взгляд его постоянно блуждает, он не на чем не задерживается осмысленно (если намеренно не привлекать внимание), ребенок смотрит сквозь предметы, сквозь вас, словно пытаясь найти какой-то скрытый смысл, а потом изо всех сил зажмуривается и кричит, углядев видно что-то воистину для себя ужасное. Генка же смотрел так будто бы понимал, что видит сво-его брата, с которым придется делится комнатой, игрушками и, самое главное, роди-тельским вниманием. А еще он усмехался Сомнения не могло быть, хоть в это и трудно поверить. На мгновение мне захотелось сбросить с колен это существо с гла-зами провидца, всего лишь на мгновение, но я почувствовал прикосновение ледяных пальцев к затылку и мурашки разбежались по спине, заставив нервно сглотнуть. В следующую секунду отец вновь повернул голову к Генке, тот моргнул и, скорчив плаксивую рожицу, зашелся в протяжном плаче.

— Ну, маленький, перестань, они не хотели тебя напугать, — мать забрала его у нас и понесла в мою «комнату» покачивая на руках, где была специально сделана ма-ленькая кроватка, — ничего мужикам доверить нельзя, спи мой хороший, уу-у, уу-у, уу-у.

Отец, обняв меня за плечи, что-то говорил, но впервые я его совсем не пони-мал, в горле стоял комок и очень хотелось помыть руки, так сильно, что я, сославшись на крайнюю надобность, побежал к умывальнику. Вечером мы все пили чай со слад-кими пирожками, специально испеченными мамой по поводу прибавления в нашем семействе, и я, высасывая густую яблочную начинку, неожиданно понял, что с сего-дняшнего дня моя одинокая сладкая жизнь кончилась.

После того как Генка окончательно поселился в моей «комнате»(так я называл участок избы отгороженный крашенной в розовый цвет фанерой, где стояла моя кро-вать, а рядом генкина«люлька») я потерял покой. Не знаю, что меня толкало, но часто, определив по тихому сопению, что Генка спит, я подкрадывался к его кроватке и за-глядывал внутрь. В девяти из десяти случаев он мирно спал, вытянув губы трубочкой, но иногда, иногда я встречал взгляд его карих глаз, которые в полумраке (шторы почти всегда здесь были закрыты) казались чернее, чем шерсть нашего кота Черно-морца, открытых ровно настолько, чтобы не быть прищуренными или распахнутыми и ту усмешку (я твердо убежден, что младенцы могут усмехаться так же злобно как ра-достно смеяться), которая так напугала меня еще в момент первой нашей встречи. Обычно после этого я бежал на верх, на чердак и уткнувшись лицом в пыльное тряпье плакал, а потом свернувшись калачиком ждал пока не высохнут слезы, не понимая в чем дело, чего я так боюсь, но чувствуя, что брата уже ни когда не смогу полюбить. Здесь в темноте, нарушаемой только полосками света, сочащегося из дырок в стенах, мне казалось гораздо безопаснее и совсем не страшно, чем внизу с отцом, мамой и ма-леньким братом. Потом я засыпал. А через неделю или две, когда никого дома не было, снова подходил к «люльке» как к рулетке.