Мечтательный Джонни

У нас с Джерри никогда не было секретов друг от друга, пусть я и скрывал от него долгое время, кем же был на самом деле. Тем неожиданнее и обиднее было узнать, что у моего Джерри, как оказалось, завелись общие тайны с Арранзом, доступ к которым у меня и шанса не было получить. И мне ничего не оставалось делать, как запоздало пытаться вернуть контроль за ситуацией, но чем больше я присматривался, тем яснее понимал, что выводы стоило начинать делать раньше. Намного раньше.

Тщательно воздвигаемые ими вокруг себя стены неприязни и непонимания уменьшались слишком плавно, чтобы обращать на это внимание, но достаточно стремительно, чтобы можно было и дальше себе позволять это отрицать. Личное пространство все сокращалось и сокращалось, пока я не стал замечать, как Джерри одергивал себя, чтобы лишний раз не прикоснуться к Арранзу, и как отчаянно пытался не продлевать прикосновения случайные. Но это была далеко не единственная метаморфоза, пусть и одна из самых очевидных.

Я открыл Джерри свой мир, подарил ему ключи от своей души, чего старался обычно не делать — вопреки расхожему мнению, у меня было больше, чем просто зачатки здравомыслия, — но он все равно предпочел ворох отмычек, каким пользовался Арранз. Любой непонятный вопрос, любая безумная идея, и он мчался к брату на всех парах. Делился с ним, с этим придурком Факундом, даже с Сарфф, но только не со мной. Когда же он вдруг обратился с просьбой о помощи с языком ко мне, я уже настолько устал от этого, что просто сорвался на нем. Как же я потом жалел, кто бы знал!

Джерри охотно слушал, когда я что-то рассказывал, получая видимое удовольствие, что безумно льстило, но даже так, при любом удобном случае — по непонятным мне причинам — все же стремился к Арранзу. И, что самое невероятное, тот это позволял.

Пожалуй, уже в те времена, когда Джерри долгими ночами тихо звал брата по имени, чтобы потом проснуться от своих же криков, я уже неосознанно ревновал. Меня беспокоили его кошмары, но мне также не нравилось и то, что в них подозрительно часто фигурировал Арранз. Да, как бы глупо это ни звучало, меня раздражало, что тот нашел способ воцариться в его снах, пусть они были и не самыми радужными. Что удивляло еще больше, так это то, что сам Арранз о наличии у Джерри кошмаров знал. А если судить по тому, с какой легкостью он обсуждал их с Сарфф, то знал даже больше моего.

Арранз с поразительной точностью определял, когда с Джерри было что-то не так. Я не был уверен, что он сам это осознавал, но факт оставался фактом: был ли мой человек в дурном расположении духа, приходил ли уставшим или с забитой проблемами головой, или же ему нездоровилось, провел он вновь ряд бессонных ночей из-за привычных кошмаров, — брату хватало нескольких вскользь брошенных взглядов, чтобы заметить это. И тогда он просто молча ставил перед Джерри чашку с чаем или кофе, ни разу на моей памяти не спросив, насколько крепким и сладким должен был быть напиток, но всегда заваривая именно так, как тот любил. Голос его становился чуть мягче, глубже, а вся эта их гора макулатуры отодвигалась в сторону, и Арранз принимался рассказывать легенды, истории или просто делился своим прошлым.

У меня в голове не укладывалось, как Арранз, закрытый для чужих глаз на все пуговицы, мог так легко и свободно делиться чем-то настолько личным, ведь даже я не всегда знал, о чем же он говорил, потому что при мне он и вскользь этого не упоминал. Арранз, который редко когда любил вспоминать прошлое вслух, в присутствии Джерри делал это легко и непринужденно, словно это было самым естественным времяпровождением для них двоих. Он все говорил и говорил, а человек заворожено ловил каждое его слово. И буквально несколько минут спустя Джерри преображался: его поза переставала быть напряженной, морщинки на лице разглаживались, а сам он излучал спокойствие, словно все проблемы, все эти его вечные «не могу», «нельзя» и«надо» растворялись в голосе моего брата. В такие моменты у меня создавалось неприятное впечатление, что он забывал обо всем и всех, кто не был Арранзом. Словно мы все — со мной в том числе — отходили даже не на второй, на третий план, терялись в безликой массовке, становясь неважными, ненужными, неинтересными.

Джерри с такой же легкостью принимал образ жизни и привычки Арранза, с каким же упорством сопротивлялся моим. Сам же Арранз знал о Джерри столько, что это было почти оскорбительным. Он знал о том, где тот работал, и просто мистическим образом всегда оказывался в курсе дел и расписания моего человека. Он даже знал о тех мелочах, которые добавляли Джерри оригинальности, делая его собой, тех самых о каких можно узнать, только став кем-то по-настоящему дорогим сердцу и близким по духу, хотя я был уверен, что о некоторых вещах уж точно знал только я один. Я и никто больше. Да он даже на кухне у Джерри ориентировался лучше, чем я за все то время, что с ним почти жил!