Мотыльки

Кровожадность Алвы не знала предела, и, не достав Оскара благодаря находчивости Дика, он отыгрался на пленных. Не сумев заступиться за несчастных бириссцев, Дик мучился как никогда раньше и даже не заметил явившегося Манрика.

— Что вы расклеились? — недовольно спросил генерал. — Бросьте, корнет, всё уже закончилось. Ужинать будете?

Дик помотал головой: ему кусок не лез в горло после того, как он застал начало казни.

— Как вы можете? — со слезами на глазах воскликнул он. — Казнили людей и радуетесь!

— А что бы вы хотели с ними сделать? — вдруг взвился Манрик. — Пощадить, как вашего драгоценного Феншо? Вам рассказать, в каком виде от этих дикарей возвращаются наши пленные?

— Не хочу вас слушать! — Дик вскочил.

— Сидеть! — рявкнул генерал. — Это приказ! Иначе отправлю нести караул у того дерева!

Стоять ночью у дерева с висельниками Дику не хотелось, поэтому он послушно сел. Генерал побарабанил пальцами по столу.

— Ещё одна такая выходка, Окделл, — и я лично займусь вашим воспитанием, хотя им и так придётся заняться! В каком мире вы живёте? В том, который вам навязали ваши дражайшие родственники и так называемые друзья семьи?

— Вы не… — начал Дик.

— Я ваш командир, и я смею, раз уж Алве на вас наплевать! Так вот, Окделл, Проэмперадор ещё был милосерден, потому что талигойцы не дикари. Вы не слышали рассказов об обычаях бириссцев? Каждому пленному они предлагают на выбор жизнь или смерть, а тех несчастных, кто по глупости выберет жизнь, они лишают руки, глаза и вдобавок холостят, как животных. Что, вам ещё жалко несчастных седунов?

— Это правда? — переспросил Дик. Казалось вполне естественным, что лживый Манрик его обманывает, но не мог же он выдумать все эти ужасы только что?

— Спросите у любого варастийца. Лучше у Коннера или Шеманталя. И если ваши нервы этого не выдерживают, я понятия не имею, что вы делаете на войне, — отрезал Манрик.

Дик тупо уставился на огонёк лампы.

— Но вы же… вы же тогда говорили, что убивать бессмысленно. И что война вам противна. А теперь? Вошли во вкус, да?!

— Только идиот будет радоваться чужой смерти, Окделл. Идиот или душевнобольной. Я к таковым не отношу ни Алву, ни себя, ни вас. С вашего позволения, я хотел бы поесть и лечь спать.

Дик молча кивнул, потрясённый и подавленный, и направился к выходу. Мучительно хотелось выйти на свежий воздух. Но, коснувшись полога, он отдёрнул руку:

— Вы считаете, Алва не безумен?

Манрик отставил в сторону бокал с вином и взглянул на Дика.

— Иногда мне кажется, что безумны мы все. И не вздумайте сунуться в степь, мало ли…

Ночь шуршала травой, стрекотала, шелестела. Над горизонтом поднималась огромная серебристая луна.

Дик постоял возле вбитых в землю рогаток, вглядываясь в темноту. Хотелось думать, что в степи нет ни ызаргов, ни бириссцев. Хотелось пройти по жёсткой сухой траве, лечь на расстеленный плащ и смотреть на звёзды, чувствуя спиной тепло медленно остывающей земли.

Вздохнув, Дик не спеша пошёл назад. Он точно знал, что Манрик не гасит лампу, ожидая, пока он вернётся.

Глава третья

Степь уже не была ровной, а будто шла волнами, и впереди виднелись горы, к которым армия подступала с каждым днём всё ближе. Дик дал себе обещание держаться подальше от Манрика, но это было почти невыполнимо. Уже прошло целых три дня с пленения бириссцев и понижения Оскара в звании, а Дику приходилось постоянно торчать рядом с генералом, которого он к концу этих дней стал подозревать во всех смертных грехах. Спали они по-прежнему рядом, и Дик часто просыпался по ночам, чтобы проверить, не задумал ли Манрик сделать с ним ещё что-нибудь нехорошее. Не зря же Дик так часто ловил на себе его задумчивые взгляды!

На третью ночь он опять долго не мог заснуть, размышляя о Катарине и о Талигойе; потом почему-то вспомнил о Марианне и опомниться не успел, как предался пороку, которому мерзкий генерал его научил. Плохое оказалось удивительно приятным; закусив губу и невидяще глядя в темноту, Дик медленно гладил себя, представляя, что это скользят по его плоти нежные пальчики Марианны и она готова сделать с ним всё, что он захочет, и даже то, о чём он не подозревает. Но прекрасная куртизанка осталась далеко в Олларии, а воспоминание о жёстких, но чутких пальцах Манрика было ещё свежо, и в конце концов Дик, плюнув на всё, взялся заново переживать свой недавний опыт. Койка слегка скрипнула от того, что он непроизвольно выгнулся, когда жар внизу живота стал совсем невыносим. Дыхание сбилось, перед зажмуренными глазами расцвели яркие вспышки, и тело отозвалось затихающей судорогой, которая…

— Окделл! Научил на свою голову…