Фандом: Ориджиналы. В том, что они очутились в фагрендских северных катакомбах, отрезанные от всего остального мира, промокшие, продрогшие и усталые, была вина только Драхомира Астарна, который по своей дурости разозлил гордых и крайне вспыльчивых фагрендцев так, что те в одно мгновение схватились за вилы, копья и кинжалы и гнались за ними вплоть до входа в катакомбы, который тут же задвинули тяжёлым валуном — судя по слухам и разным старым легендам, вход и выход в фагрендские катакомбы был один-единственный.
48 мин, 56 сек 11041
Перстень в левом кармане брюк обжигал даже сквозь ткань. Мир старался не прикасаться рукой к карману, чтобы ненароком не надеть отцовский подарок обратно на палец. Искушение было велико — с перстнем Драхомир не расставался с того самого дня (а это произошло уже больше трёх месяцев назад), как Арго Астал подарил его. Рубин был найден в шахтах Сваарда, и оттого был куда более ценен — в нём можно было держать извлечённые из кого-либо души. Вообще-то, отец носил этот перстень на правой руке — он и сделан-то был определённым образом для этого, — но Мир привык, чтобы на его правой руке никогда ничего не было.
Големы шагали за путниками по пятам, грохоча следом. А ещё они сменялись — каждые пятнадцать колонн (во всяком случае, Мир так мерил это расстояние). Последняя стража — Драхомир был уверен, что она последняя, так как прямо по курсу виднелся коридор, слишком узкий даже для самого маленького голема (который, к слову, был на целых пол ярда шире этого коридора и остался позади целых шестьдесят колонн назад) — состояла из пятнадцати представителей (одного белого, тринадцати рядовых и одного красного, только не такого высокого, как тот, спящий, которого Мир видел прежде, а с прекрасной выделки (кажется, изидорской) золотым поясом, своими переливами похожий на золотые одеяния великой княжны Сибиллы.
— Как его зовут? — шепнул Мир, почти завороженно глядя на голема с золотым поясом, повернувшего назад.
К тому моменту они уже успели ступить в узкий коридор, чем-то напоминавший коридоры некоторых отцовских крепостей, узкий, мрачный и тёмный, но, в принципе, довольно чистый и очень надёжный (здесь явно можно было не опасаться того, что на голову может свалиться камень или кирпич, а прогнивший пол вдруг развалится окончательно). Царство големов оставалось позади, пусть эти существа ещё продолжали толпиться неподалёку, видимо, не слишком-то доверяя путникам. Гарольд снова толкнул Драхомира вперёд, заставляя идти первым. Именно в эту минуту Мир смог понять, как хорошо было плестись следом за Карателем, не получая тычков и толчков в спину и имея возможность смотреть по сторонам, разглядывая всё интересное, что только было здесь, в фагрендских катакомбах.
— Не всё ли равно? — пожал плечами Каратель, недовольно хмуря брови и всем своим тоном выражая недоумение. — Ноги унесли оттуда — уже радоваться можно.
Драхомиру всё равно не было. В голове ещё продолжали биться мысли о рунах в головах этих созданий, и Миру казалось, что у таких-то существ точно должна была быть связь между именем и «душевной организацией», разгадать тайну которой юному Астарну хотелось неимоверно. Почти столь же неимоверно, как, наконец, оказаться в своей постели где-нибудь на Цайраме или Увенке. Следовало как-нибудь заставить себя не думать о горячем — или хоть каком-нибудь — ужине, глотке воды и о том, как хочется упасть где-нибудь и больше не подниматься. Во всяком случае, до того момента, как ноги перестанут болеть.
Так что руны в головах глиняных человечков были прекрасным способом хоть чем-то занять себя, пока они не дошли до места, где Гарольд соизволит остановиться хоть ненадолго — он казался столь же бодрым, как в тот момент, как они здесь оказались, и Драхомир мог только завидовать наставнику с его поразительной выносливостью, до достижения которой Миру было ещё очень-очень далеко.
В конце-концов, мысли о големах и рунах прекрасно отвлекали Драхомира Астарна от мыслей о голоде, жажде, усталости и боли в ногах, которые уже готовы были отказаться ему подчиняться, и, пусть Гарольд за них вряд ли похвалил бы, если бы знал об этом, у Мира не было другой идеи, чтобы как-то себя отвлечь от практически невыносимого желания сделать где-нибудь привал — просто лечь где-нибудь здесь на голых камнях и заснуть до тех пор, пока ситуация не улучшится сама собой.
Нет, конечно, Мир мог думать и о доме — должно быть, именно об этом по мнению большинства товарищей Драхомира он и должен был думать в минуты опасности. Мысли о доме, надо сказать, тоже заставляли ноги перестать ныть, только вот ныть начинала уже совсем другая часть тела, которой и должно было достаться больше всего в случае удачного возвращения. Нам и здесь хорошо, говорила эта часть тела с некоторым сомнением, напоминая о том, как тяжела бывала рука отца в минуты гнева (а тут даже он рассердился бы, хотя нередко спускал Драхомиру самые отвратительные и взбалмошные шалости), как вспыльчива бывала матушка, когда её сын поступал не совсем так, как следовало бы поступать хорошо воспитанному молодому человеку, как тесны бывали все уровни, так или иначе принадлежавшие Арго Асталу, когда на них необходимо было спрятаться. Тут вполне даже неплохо, уверяла эта часть тела, куда лучше, чем будет дома, если туда добраться без особых увечий. Рассердится даже отец, твердила она, припоминая все тонкости побега на Фагрендию, где Мира по определению быть не должно было.
Големы шагали за путниками по пятам, грохоча следом. А ещё они сменялись — каждые пятнадцать колонн (во всяком случае, Мир так мерил это расстояние). Последняя стража — Драхомир был уверен, что она последняя, так как прямо по курсу виднелся коридор, слишком узкий даже для самого маленького голема (который, к слову, был на целых пол ярда шире этого коридора и остался позади целых шестьдесят колонн назад) — состояла из пятнадцати представителей (одного белого, тринадцати рядовых и одного красного, только не такого высокого, как тот, спящий, которого Мир видел прежде, а с прекрасной выделки (кажется, изидорской) золотым поясом, своими переливами похожий на золотые одеяния великой княжны Сибиллы.
— Как его зовут? — шепнул Мир, почти завороженно глядя на голема с золотым поясом, повернувшего назад.
К тому моменту они уже успели ступить в узкий коридор, чем-то напоминавший коридоры некоторых отцовских крепостей, узкий, мрачный и тёмный, но, в принципе, довольно чистый и очень надёжный (здесь явно можно было не опасаться того, что на голову может свалиться камень или кирпич, а прогнивший пол вдруг развалится окончательно). Царство големов оставалось позади, пусть эти существа ещё продолжали толпиться неподалёку, видимо, не слишком-то доверяя путникам. Гарольд снова толкнул Драхомира вперёд, заставляя идти первым. Именно в эту минуту Мир смог понять, как хорошо было плестись следом за Карателем, не получая тычков и толчков в спину и имея возможность смотреть по сторонам, разглядывая всё интересное, что только было здесь, в фагрендских катакомбах.
— Не всё ли равно? — пожал плечами Каратель, недовольно хмуря брови и всем своим тоном выражая недоумение. — Ноги унесли оттуда — уже радоваться можно.
Драхомиру всё равно не было. В голове ещё продолжали биться мысли о рунах в головах этих созданий, и Миру казалось, что у таких-то существ точно должна была быть связь между именем и «душевной организацией», разгадать тайну которой юному Астарну хотелось неимоверно. Почти столь же неимоверно, как, наконец, оказаться в своей постели где-нибудь на Цайраме или Увенке. Следовало как-нибудь заставить себя не думать о горячем — или хоть каком-нибудь — ужине, глотке воды и о том, как хочется упасть где-нибудь и больше не подниматься. Во всяком случае, до того момента, как ноги перестанут болеть.
Так что руны в головах глиняных человечков были прекрасным способом хоть чем-то занять себя, пока они не дошли до места, где Гарольд соизволит остановиться хоть ненадолго — он казался столь же бодрым, как в тот момент, как они здесь оказались, и Драхомир мог только завидовать наставнику с его поразительной выносливостью, до достижения которой Миру было ещё очень-очень далеко.
В конце-концов, мысли о големах и рунах прекрасно отвлекали Драхомира Астарна от мыслей о голоде, жажде, усталости и боли в ногах, которые уже готовы были отказаться ему подчиняться, и, пусть Гарольд за них вряд ли похвалил бы, если бы знал об этом, у Мира не было другой идеи, чтобы как-то себя отвлечь от практически невыносимого желания сделать где-нибудь привал — просто лечь где-нибудь здесь на голых камнях и заснуть до тех пор, пока ситуация не улучшится сама собой.
Нет, конечно, Мир мог думать и о доме — должно быть, именно об этом по мнению большинства товарищей Драхомира он и должен был думать в минуты опасности. Мысли о доме, надо сказать, тоже заставляли ноги перестать ныть, только вот ныть начинала уже совсем другая часть тела, которой и должно было достаться больше всего в случае удачного возвращения. Нам и здесь хорошо, говорила эта часть тела с некоторым сомнением, напоминая о том, как тяжела бывала рука отца в минуты гнева (а тут даже он рассердился бы, хотя нередко спускал Драхомиру самые отвратительные и взбалмошные шалости), как вспыльчива бывала матушка, когда её сын поступал не совсем так, как следовало бы поступать хорошо воспитанному молодому человеку, как тесны бывали все уровни, так или иначе принадлежавшие Арго Асталу, когда на них необходимо было спрятаться. Тут вполне даже неплохо, уверяла эта часть тела, куда лучше, чем будет дома, если туда добраться без особых увечий. Рассердится даже отец, твердила она, припоминая все тонкости побега на Фагрендию, где Мира по определению быть не должно было.
Страница 9 из 14
