Пуририн-Чан

Когда я выложил перед ним документы, назвался и рассказал, что именно привезли из его лавки в Токио и во что это вылилось, старик не стал хвататься за нож или вызывать полицию. Он лишь тяжело опустился на стул, закрыл лицо морщинистыми руками и горько усмехнулся. В его глазах не было злости — только липкий, въевшийся за годы страх и облегчение от того, что тайну больше не нужно тащить в одиночку.

— Я не злодей, молодой человек, — тихо проговорил Гийом, помешивая остывший кофе в чашке.

— Я просто хотел избавиться от этого манускрипта. Эта книга разрушила жизнь моего деда, чуть не погубила меня, и я был готов отдать её хоть за два евро, хоть даром, лишь бы эта дрянь ушла из моего дома. Я и сам не знал всех детальных подробностей, пока не расшифровал старые семейные архивы и латинские хроники.

Он поднял на меня поблекшие, испуганные глаза и начал рассказывать то, чего не было ни в одном интернете:

— Всё началось здесь, в Лиможе, в разгар крестовых походов. Жила была девочка — Октавия Фон Лилит. Ей было всего четырнадцать, когда в город пришла чёрная смерть — чума. Верная смерть, билет в один конец. Но в самую тёмную ночь к ней явилась некая сущность и предложила сделку: полное исцеление в обмен на продажу души. Она согласилась.

Гийом зябко повёл плечами, словно в лавке резко упала температура:

— Вот только после этого исцеления в теле девочки проснулся не человек, а древний демон, взявший её имя — Лилит. Её плоть и лицо начали жутко деформироваться: глаза стали неестественно огромными, кожа затвердела, превратившись в безжизненный пластик. Она стала похожа не на живого человека, а на страшную, изуродованную куклу.

Я молча слушал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Всё сходилось. Те самые пропорции, тот самый жуткий дизайн из незавершённого аниме — это не больная фантазия аниматоров, это её истинный, первородный облик.

— Позже оказалось, что в те времена существовала и другая подобная колдунья — Хельмид Гретхен, — продолжил Гийом.

— Между ними вспыхнула жесточайшая вражда за влияние над городом, стоившая Лиможу едва ли не полного разрушения. Это была война двух чудовищ. В конце концов Лилит вышла победительницей и заставила всех жителей подчиниться. Она правила городом с невероятной, животной жестокостью. Ни местная церковь, ни рыцари-крестоносцы не могли ей противостоять — их отряды просто исчезали в тумане.

— А потом пришёл тот самый грек? — уточнил я, вспоминая рассказ отца Дионисия.

— Да, греческий дьякон Константин, — кивнул старик.

— Настоящий праведник. Он нашёл способ пробиться сквозь её чары, применил молитвы и крест, изгнав тварь. Конечно же, католической церкви жутко не понравилось, что какой-то православный чужак сделал то, перед чем спасовали их лучшие инквизиторы и ордены. Из зависти и страха они обвинили его в ереси и сожгли на костре. Но хроника событий уже была зафиксирована в рукописях. Придворный алхимик одного из местных вельмож потратил годы, пытаясь найти способ вернуть Лилит обратно в наш мир, но сколько они ни пытались по тем записям — в Европе ритуал упорно не работал.

Гийом замолчал, глядя на меня тяжёлым взглядом.

— И знаешь почему? — горько выдохнул он.

— Похоже, Старый Свет находится под слишком плотной защитой христианских канонов. А вот Азия… Азия исторически не является юрисдикцией Господа Иисуса Христа в том понимании, в каком её трактует Запад. Там другие духовные пласты, другие границы. Именно поэтому дураку-сценаристу из Токио и удалось то, что веками не получалось у европейских оккультистов. Он перенёс её туда, где древние законы света работали иначе.

Я сидел в полумраке лиможской лавки, переваривая услышанное. Круг замкнулся. Теперь всё встало на свои места: и корни этого кошмара, и то, почему отец Дионисий смог справиться с ней лишь на чужой земле, и почему сам воздух Токио едва не прогнулся под натиском ожившей пластиковой куклы.

Мир оказался куда шире и страшнее, чем казалось из окна офиса Himeno Animation. Но главное было в другом — мы победили её там, на Дальнем Востоке. И пускай этот манускрипт теперь отправляется в Ватикан через Москву, я точно знал: возвращаться к прошлому больше никто не позволит.