Пуририн-Чан

Когда в руках Кагэямы остался сам древний гримуар в потрёпанном кожаном переплёте, он занёс его над огнём, собираясь покончить с проклятой книгой раз и навсегда.

Но отец Дионисий мягко, но властно перехватил его руку:

— Погоди, сын мой. Эту книгу сжигать нельзя.

Сценарист удивленно посмотрел на него:

— Но почему? Разве она не должна исчезнуть?

— Должна, но не в обычной офисной урне, — покачал головой священник, забирая фолиант и бережно заворачивая его в чистый платок.

— Я отправлю этот манускрипт в Москву, Московскому патриарху. А оттуда, через старых знакомых католических священников — в Ватикан. Как бы мы ни расходились в догмах, перед лицом ожившего древнего зла христианский мир должен держаться вместе. Оживший демон такого масштаба — это общая беда для всех верующих. Дальше с этим будут разбираться те, кому положено по санному чину. Наша с вами забота на этом закончена.

Отец Дионисий спрятал свёрток под рясу, перекрестил нас обоих на прощание и уже у двери добавил, глядя мне прямо в глаза:

— Ну а ты, Минато… Ты своё дело сделал. Держись честно, не сворачивай с пути. А если на душе станет совсем черно и понадобится духовная помощь — приходи в храм Воскресения Христова. Всегда выслушаю.

С этими словами он вышел на утреннюю улицу, оставляя нас посреди пепла и тишины, в которой впервые за долгие месяцы больше не слышалось жуткое, механическое: топ-хлоп, топ-хлоп… Двенадцать кадров в секунду навсегда остались позади.

Полиция, конечно, в конце концов выдала какую-то гладкую, бюрократическую версию про редкий мумифицирующий синдром, проблемы с сердцем у старого гендиректора и технические нарушения безопасности в подвале, приведшие к изоляции помещения. Эксперты занесли папки, следователи пожимали плечами, апечатанные ленты спустя пару дней сорвали. Наша реальность умела находить рациональные костыли даже для того, что не укладывалось ни в какие рамки.

А потом Кагэяма, видимо, решив, что держать бывшего зека на вахте после всего пережитого — себе дороже, выдал неожиданное предложение.

— Масазо нужен ассистент по маркетингу, — заявил он мне через день после суматохи с опечаткой студии.

— Оформляем официально. На судимость плевать, после всего, через что мы прошли, ты здесь свой человек.

Так я и пересел из охранной будчатки в кабинетный маркетинг, бок о бок с Масазо. Студия спешно перестроилась, забросив любые эксперименты с оккультизмом и переключившись на безопасный, проверенный контент: цветастые гаремники, комедийные повседневно-школьные романсы и истории про милых девочек, пьющих чай в клубе рукоделия. Отмена проекта «Мисаки Пуририн» в сети, конечно, подняла знатную бурю — фанаты изливали тонны желчи на форумах, строили конспирологические теории о«пропавшем концепте века», но интернет-толпа быстро переключилась на следующий хайп, проглотив и забыв эту драму.

Время шло. Срок давности капал, и моя тяжелая судимость благополучно погасилась. Чистая биография открывала совсем другие двери, но уходить из Himeno Animation мне почему-то уже не хотелось. Постепенно меня даже повысили — теперь я не просто перекладывал бумажки, а просчитывал аудиторию, анализировал тренды и прикидывал, какой именно типаж школьницы заставит задротов раскупить лимитированные фигурки тиражом в десять тысяч экземпляров.

Самое смешное во всей этой истории заключалось в другом.

Поначалу я смотрел на всю эту рисованную индустрию с глухим скепсисом бывалого зека. Но в какой-то момент, втягиваясь в работу, я поймал себя на том, что сам с интересом слежу за сюжетами. Разбираю структуру конфликтов, оцениваю рисовку, ловлю отсылки.

Чёрт побери… Оказалось, что аниме — это на самом деле вполне неплохое, живое искусство. Во всяком случае, здесь никто не вытягивает из тебя душу через палец, а если кто-то и умирает, то исключительно на экране под красивую грустную мелодию, после чего зрители просто вытирают слёзы платками и идут пить чай.

После всего пережитого кошмара это было лучшим из возможных исходов.

Но мысль о природе Пуририн не отпускала меня даже спустя месяцы после того, как студия вернулась к работе, а мои обязанности перетекли в кабинетный маркетинг. Вся эта дикая история с цифровым демоном, отцом Дионисием и пеплом в офисной урне зудела в голове незаживающей занозой. Мне нужно было докопаться до конца. Увидеть всё своими глазами.

Поэтому, когда подошёл долгожданный отпуск, я взял билеты и полетел во Францию — прямо в старинный Лимож узких улочек, черепичных крыш и сырых подвалов.

Найти ту самую лавку оказалось не так уж сложно. Затхлый запах старой бумаги, тусклый свет лампы с зелёным абажуром и ряды странных фолиантов на полках. За прилавком стоял он — тот самый седой француз, у которого Кагэяма по дешёвке купил проклятый фолиант. Гийом Сен-Жермен.