Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
132 мин, 33 сек 19078
До мёртвых земель остаётся лишь несколько часов пути. И в Истэйне, и на земле предателей гниющие там города называют призраками, потому что они не ушли, они не могут покинуть отведённых им пределов. Но это не только призраки прошлого, не только тени погибших предателей, сотворённых ими машин, бессмысленных названий, грохочущих зданий — это тени будущего, что ждёт предателей, если они решатся продвинуться дальше. Эта завеса непреодолима. Отец виноват в её появлении. Из-за всего, что я сделал в последние недели, я мог бы назвать себя жестоким, но неудержимая жажда прокалила меня — чувствую лишь чистоту, новые песни и ноты. Те, кого я забираю, уходят свободными и спокойными, всё, что мешало им, остаётся со мной, пылает во мне, оставляет новые линии на ладонях. Как бы я ни ненавидел предателей и тех, кто мечтает оказаться среди них, я не желаю им зла. Я не желаю, чтобы мёртвая земля стала шире даже на шаг. Отец же хочет, чтобы она была всюду. Он не верит в проклятье собственного народа, в то, что любой новый шаг на земли Истэйна обрушится новой, безжалостной катастрофой, гневом рэйна. «Это пустая угроза, — так он сказал во сне, — рано или поздно им придётся подчиниться, и ты поможешь мне, теперь я вижу, ты сможешь, теперь ты сильней, чем я мог представить». Каждый ушедший в фантомную страну человек истончает завесу, отделяющую Истэйн и землю предателей от разрушения. Отец же хочет забрать туда меня и всех, кто теперь со мной. Вот настоящая жестокость.
Впереди несколько часов пути, но я больше не двигаюсь. Мёрзлое дыхание призраков окатывает меня волнами. Если бы не было этой границы, как далеко я мог бы уйти? Мёртвые земли молчат, усмехаясь. Словно тьма пропасти, выползшая из под земли, бесконечно длинная тень дома предателей нависает надо мной, тянется ко мне, извиваясь в агонии — ещё не наступившей, но уже отражённой здесь чёрным предупреждением. Если бы не было этой границы, не было бы и меня. Прежде это осознание сбило бы с ног, обратило бы в новое бегство, но я слишком заворожён.
Солнце всё-таки меркнет — как в песне. Уродливое тёмное пятно скрывает его, бесшумно падает ко мне, но я остаюсь на месте. Я жду.
Ко мне мчится клубок стали — сплетающие его волокна то спорят друг с другом, то говорят слитно, ближе и ближе, этому нет конца. Небо брезжит вокруг, как колодец, вывернутый наизнанку — сияющая кайма опоясывает непробиваемую неизвестность. Машина падает, окатывает меня запахом металла, освежающей электрической пылью — я не двигаюсь. В этом нет никакой цели, я не пытаюсь демонстрировать смелость. Давно ясно — сколько бы он ни кружился надо мной, он делает это не для того, чтобы раздавить машиной. Есть много других способов меня раздавить. Я жду.
С разочарованным вздохом, будто отклоняясь от зубастой ограды, машина отклоняется влево, затихает в полуметре над травой. Её окутывает сияние, прозрачное, как вода — искусственная жизнь фантомной страны. Блики бегут по земле, стремятся ко мне, словно ручей, нашедший новый путь. Отзвуки жизни Истэйна, уже слишком тихие, слабые в этих краях, скользят в его бойких порогах, как щепки. Это сильная машина, у неё есть зубы, она плотоядна, как я. Пасть распахивается, и ручей исчезает, поглощённый новой волной. Ни звука. Мой мир стал безмолвным, как посмертные воды Белой Сестры.
— Здравствуй, Ти-Джи.
Двое идут по берегу, двое, мне уже незнакомых. Мальчик, которого я больше не знаю — прозрачный, светлый до пустоты, всех любимых зовёт по именам, себя зовёт только по имени. Мужчина, которого я отказываюсь знать. тяжёлый след времени тянется за ним, как мёртвый моллюск, выброшенный на берег, больше не нужный морю. Из такой дали они кажутся дружными. Мужчина держит мальчика за руку, и тот следует за ним, как воздушный змей за нитью, не помня ни о чём, кроме неба. Он не останавливается, когда его спутник замирает, всё бредёт вперёд, смешно загребая башмаками песок, глубокий и белый.
— Ти-джи, — мужчина ловит его за плечи, склоняется над ним, заглядывая в глаза, — «джи» значит наш, ты помнишь?
Волны моря и волны Лоран-Аллери шумят вокруг, мальчик молит их забрать его голос, тогда ещё чистый, тогда ещё не поражённый проклятьем.
— Я помню.
Отец не изменился. Мы почти одного роста теперь, но моё зрение двоится — он по-прежнему излучает свинцовую тяжесть, его поджарая худоба обманчива, как железная скорлупа плотоядной машины, он громоздок, огромен, он стоит в двух шагах, улыбаясь, и его улыбка погружает меня в землю, как в боль. Он ждёт, когда я отвечу, но я молчу. Я не двигаюсь с места и жду. Я слышу — слышу в который раз, так уже было! — как скрежещет его досада, разочарование — я полоумный, больной. Полустёртая память чьего-то прикосновения щекочет меня под подбородком, ерошит волосы, и я улыбаюсь ему в ответ. Думаю, эта улыбка убеждает его, что я свихнулся окончательно. Она такая странная, что, вопреки обыкновению, он не подходит ко мне, не пытается прикоснуться.
— Вижу, ты рад.
Впереди несколько часов пути, но я больше не двигаюсь. Мёрзлое дыхание призраков окатывает меня волнами. Если бы не было этой границы, как далеко я мог бы уйти? Мёртвые земли молчат, усмехаясь. Словно тьма пропасти, выползшая из под земли, бесконечно длинная тень дома предателей нависает надо мной, тянется ко мне, извиваясь в агонии — ещё не наступившей, но уже отражённой здесь чёрным предупреждением. Если бы не было этой границы, не было бы и меня. Прежде это осознание сбило бы с ног, обратило бы в новое бегство, но я слишком заворожён.
Солнце всё-таки меркнет — как в песне. Уродливое тёмное пятно скрывает его, бесшумно падает ко мне, но я остаюсь на месте. Я жду.
Ко мне мчится клубок стали — сплетающие его волокна то спорят друг с другом, то говорят слитно, ближе и ближе, этому нет конца. Небо брезжит вокруг, как колодец, вывернутый наизнанку — сияющая кайма опоясывает непробиваемую неизвестность. Машина падает, окатывает меня запахом металла, освежающей электрической пылью — я не двигаюсь. В этом нет никакой цели, я не пытаюсь демонстрировать смелость. Давно ясно — сколько бы он ни кружился надо мной, он делает это не для того, чтобы раздавить машиной. Есть много других способов меня раздавить. Я жду.
С разочарованным вздохом, будто отклоняясь от зубастой ограды, машина отклоняется влево, затихает в полуметре над травой. Её окутывает сияние, прозрачное, как вода — искусственная жизнь фантомной страны. Блики бегут по земле, стремятся ко мне, словно ручей, нашедший новый путь. Отзвуки жизни Истэйна, уже слишком тихие, слабые в этих краях, скользят в его бойких порогах, как щепки. Это сильная машина, у неё есть зубы, она плотоядна, как я. Пасть распахивается, и ручей исчезает, поглощённый новой волной. Ни звука. Мой мир стал безмолвным, как посмертные воды Белой Сестры.
— Здравствуй, Ти-Джи.
Двое идут по берегу, двое, мне уже незнакомых. Мальчик, которого я больше не знаю — прозрачный, светлый до пустоты, всех любимых зовёт по именам, себя зовёт только по имени. Мужчина, которого я отказываюсь знать. тяжёлый след времени тянется за ним, как мёртвый моллюск, выброшенный на берег, больше не нужный морю. Из такой дали они кажутся дружными. Мужчина держит мальчика за руку, и тот следует за ним, как воздушный змей за нитью, не помня ни о чём, кроме неба. Он не останавливается, когда его спутник замирает, всё бредёт вперёд, смешно загребая башмаками песок, глубокий и белый.
— Ти-джи, — мужчина ловит его за плечи, склоняется над ним, заглядывая в глаза, — «джи» значит наш, ты помнишь?
Волны моря и волны Лоран-Аллери шумят вокруг, мальчик молит их забрать его голос, тогда ещё чистый, тогда ещё не поражённый проклятьем.
— Я помню.
Отец не изменился. Мы почти одного роста теперь, но моё зрение двоится — он по-прежнему излучает свинцовую тяжесть, его поджарая худоба обманчива, как железная скорлупа плотоядной машины, он громоздок, огромен, он стоит в двух шагах, улыбаясь, и его улыбка погружает меня в землю, как в боль. Он ждёт, когда я отвечу, но я молчу. Я не двигаюсь с места и жду. Я слышу — слышу в который раз, так уже было! — как скрежещет его досада, разочарование — я полоумный, больной. Полустёртая память чьего-то прикосновения щекочет меня под подбородком, ерошит волосы, и я улыбаюсь ему в ответ. Думаю, эта улыбка убеждает его, что я свихнулся окончательно. Она такая странная, что, вопреки обыкновению, он не подходит ко мне, не пытается прикоснуться.
— Вижу, ты рад.
Страница 16 из 36
