Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
68 мин, 42 сек 16997
Я открыл рот и попробовал сказать что-нибудь, но вместо звука, почувствовал, как воздух ещё больше завибрировал. Казалось, что любое движение, любой вдох и выдох нарушают целостность этого закупоренного пространства. Словно углекислый газ, выделяемый моими лёгкими, превышал лимит наполняемости этого пространства, от чего будто само небо напряглось, сдерживая хрупкие стенки этого сосудика.
Двигаться было тоже тяжело; я вяз в густом воздухе. Движения были медленными. Мне приходилось, будто сквозь воду, продираться через густоту пространства. Я развёл руками и увидел, как справа и слева в ста метрах от меня, пространство напряглось и немного исказилось, а дома вместе со своими рекламными вывесками расплывались, словно обильно смоченная водой акварель. Я выдавливал своей массой воздух, по типу закона Архимеда. Это было невероятно. Невероятно до ужаса в груди и животе, в голове и конечностях. С другой стороны, я заметил, что если оставаться неподвижным, пространство вокруг остаётся неизменным, целостным и чётко видимым. Но я уже ничему не удивлялся и не верил в реальный мир. Миры слились в один сосуд.
Но поразмыслить мне не дали. Не дали волосы. Сначала почти невидимые, но становясь всё более огромными и отчётливыми, они лезли из каждого окна этих одинаковых домов. По маленькому волоску, по небольшим прядям, волосы, словно щупальца огромного спрута вырывались из незастеклённых окон и сползали прямиком на дорогу. Спустя некоторое мгновение уже ни одно окно не пустовало, а волосы всё лезли и лезли. Из каждого дома. Из каждого окошка. А я не мог пошевелиться, я онемел. Это был их мир, мир волос. Маленький мирок, где ничто и никто им не удивится, где они могут делать всё, что захотят. Огромная чёрная масса стекала из окон на дорогу, где уже было ничего не разглядеть. Они закрыли дорогу. Они закрыли весь горизонт. А потом, эта беспорядочно наваленная огромных размеров куча, стала вращаться. Сначала медленно, потом всё наращивая обороты, пока не превратилась в сумасшедшую быструю воронку из спутанных волос. Я стоял и смотрел на всё это. Мне некуда было идти или бежать. Спереди меня был бесконечный ряд домов, сзади — то же самое. Та же дорога, уходившая в бесконечную серую даль.
А потом, будто включив реактивный двигатель, воронка кинулась на меня и за секунду поглотила моё тело. Перед глазами вспыхнул свет. Это произошло тоже за считанные секунды, а потом всё стало снова тихо. Но находился я уже в другом месте. Хотя нет. Место, по всей видимости, было то же самое, потому что я не помню, чтобы двигался куда-то, — я оставался стоять на месте. Вокруг меня сменилась локация. Пространство было то же самое — вязкое и тягучее, но картинка изменилась. Вместо бесконечной дороги и домов, вокруг меня стояли пышные зелёные деревья. Над головой виднелось голубое небо, ни единого облачка. Под ногами была поляна, сплошь усеянная какими-то красными цветами. А в центре этого сосуда, прямо напротив меня, стоял маленький домик; у его крыльца стояла девочка, держа в руке дешёвую куклу. Девочка была одета в лёгкий сарафанчик и сандалии. Её пышные чёрные волосы доставали ей до плеч. Девочка смотрела на запертую дверь домика.
А я смотрел на девочку. Она была такой маленькой, такой хорошенькой. На вид, лет четырёх — пяти. Здоровый румянец играл на её щеках, маленькие, пухленькие пальчики держали куклу за пластмассовую руку, второй ручкой девочка теребила кончик своего сарафанчика. А глаза всё так же пристально, с необыкновенным детским интересом смотрели на запертую дверь.
Я никогда не задумывался о детях, и разговоров об этом у нас с Катей совсем не возникало. Мне всегда казалось, что дети — это огромный труд, доступный только готовым, чуть ли не избранным людям. Я не видел себя в качестве отца, а Катю — в качестве матери. Я не понимал, как можно терпеть всё это, — крики, слёзы, обгаженные пелёнки, глупые поступки и проказы, — всё это было выше моего понимания. Я знал, что это где-то случается, но никогда оно бы не случилось со мной. А тут эта девочка… Такая маленькая, такая хорошенькая. И её взгляд. Взгляд больших детских глаз. Глаз, которые во всём видят что-то новое и интересное в неинтересном. Так она смотрела на эту дверь, с нескрываемым любопытством, будто ждала кого-то.
А у меня в душе царила безудержная нежность к этому чудному ребёнку. Мне захотелось взять её на руки и спросить что-нибудь. И слушать её детский тоненький голосок, смотреть в её блестящие глаза и отвечать на её смешные детские вопросы.
Двигаться было тоже тяжело; я вяз в густом воздухе. Движения были медленными. Мне приходилось, будто сквозь воду, продираться через густоту пространства. Я развёл руками и увидел, как справа и слева в ста метрах от меня, пространство напряглось и немного исказилось, а дома вместе со своими рекламными вывесками расплывались, словно обильно смоченная водой акварель. Я выдавливал своей массой воздух, по типу закона Архимеда. Это было невероятно. Невероятно до ужаса в груди и животе, в голове и конечностях. С другой стороны, я заметил, что если оставаться неподвижным, пространство вокруг остаётся неизменным, целостным и чётко видимым. Но я уже ничему не удивлялся и не верил в реальный мир. Миры слились в один сосуд.
Но поразмыслить мне не дали. Не дали волосы. Сначала почти невидимые, но становясь всё более огромными и отчётливыми, они лезли из каждого окна этих одинаковых домов. По маленькому волоску, по небольшим прядям, волосы, словно щупальца огромного спрута вырывались из незастеклённых окон и сползали прямиком на дорогу. Спустя некоторое мгновение уже ни одно окно не пустовало, а волосы всё лезли и лезли. Из каждого дома. Из каждого окошка. А я не мог пошевелиться, я онемел. Это был их мир, мир волос. Маленький мирок, где ничто и никто им не удивится, где они могут делать всё, что захотят. Огромная чёрная масса стекала из окон на дорогу, где уже было ничего не разглядеть. Они закрыли дорогу. Они закрыли весь горизонт. А потом, эта беспорядочно наваленная огромных размеров куча, стала вращаться. Сначала медленно, потом всё наращивая обороты, пока не превратилась в сумасшедшую быструю воронку из спутанных волос. Я стоял и смотрел на всё это. Мне некуда было идти или бежать. Спереди меня был бесконечный ряд домов, сзади — то же самое. Та же дорога, уходившая в бесконечную серую даль.
А потом, будто включив реактивный двигатель, воронка кинулась на меня и за секунду поглотила моё тело. Перед глазами вспыхнул свет. Это произошло тоже за считанные секунды, а потом всё стало снова тихо. Но находился я уже в другом месте. Хотя нет. Место, по всей видимости, было то же самое, потому что я не помню, чтобы двигался куда-то, — я оставался стоять на месте. Вокруг меня сменилась локация. Пространство было то же самое — вязкое и тягучее, но картинка изменилась. Вместо бесконечной дороги и домов, вокруг меня стояли пышные зелёные деревья. Над головой виднелось голубое небо, ни единого облачка. Под ногами была поляна, сплошь усеянная какими-то красными цветами. А в центре этого сосуда, прямо напротив меня, стоял маленький домик; у его крыльца стояла девочка, держа в руке дешёвую куклу. Девочка была одета в лёгкий сарафанчик и сандалии. Её пышные чёрные волосы доставали ей до плеч. Девочка смотрела на запертую дверь домика.
А я смотрел на девочку. Она была такой маленькой, такой хорошенькой. На вид, лет четырёх — пяти. Здоровый румянец играл на её щеках, маленькие, пухленькие пальчики держали куклу за пластмассовую руку, второй ручкой девочка теребила кончик своего сарафанчика. А глаза всё так же пристально, с необыкновенным детским интересом смотрели на запертую дверь.
Я никогда не задумывался о детях, и разговоров об этом у нас с Катей совсем не возникало. Мне всегда казалось, что дети — это огромный труд, доступный только готовым, чуть ли не избранным людям. Я не видел себя в качестве отца, а Катю — в качестве матери. Я не понимал, как можно терпеть всё это, — крики, слёзы, обгаженные пелёнки, глупые поступки и проказы, — всё это было выше моего понимания. Я знал, что это где-то случается, но никогда оно бы не случилось со мной. А тут эта девочка… Такая маленькая, такая хорошенькая. И её взгляд. Взгляд больших детских глаз. Глаз, которые во всём видят что-то новое и интересное в неинтересном. Так она смотрела на эту дверь, с нескрываемым любопытством, будто ждала кого-то.
А у меня в душе царила безудержная нежность к этому чудному ребёнку. Мне захотелось взять её на руки и спросить что-нибудь. И слушать её детский тоненький голосок, смотреть в её блестящие глаза и отвечать на её смешные детские вопросы.
Страница 16 из 19
