Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
68 мин, 42 сек 16998
Девочка всё смотрела на дверь, теребя кончик своего платьица, а в окне домика я увидел, как что-то длинное мелькнуло и исчезло. Я вздрогнул; пространство вокруг исказилось. Затем, через открытую форточку окна, показалась маленькая прядь волос, которая всё вырастала, становилась длиннее и тянулась к девочке. А малышка всё смотрела на дверь. Меня затрясло, и я двинулся вперёд. Попытался открыть рот и крикнуть, но ничего не вышло, вокруг стояла безумная тишина. Только воздух напрягался и сопротивлялся моим движениям. Деревья стали хрустеть и ломаться под напором моих движений. Картинка становилась нечёткой и, чем больше я продвигался к девочке, тем больше искажалось пространство, и меньше деталей уже можно было разглядеть в нём. Я видел, как кончик волос коснулся шеи девочки, от чего та, не прекращая смотреть на дверь, почесала свою маленькую беленькую шейку. А я почувствовал отчаянье и пустоту, я понял, что мне ни за что не добраться до девочки вовремя, волосы были гораздо ближе, пространство всё размытее и размытее.
Я закричал из последних сил и почувствовал, как воздух ломается, будто стекло, около моего рта. От беспомощности и безграничной злости слёзы снова потекли по моим щекам. Я не прекращал двигаться, становилось всё сложнее. А потом, я увидел, как тугая прядь чёрных, потусторонних волос обматывается вокруг нежной шейки девочки. Я сделал последний рывок, от чего пространство вокруг меня выгнулось, картинка исчезла, глаза ослепил яркий свет.
Я очнулся в кабинете у Молчанова. С мокрым лицом от слёз. Но, что-то было не так…
… или послесловие
Николай Петрович Молчанов сидел за рабочим столом, потирая руки и смотря на сидевшего напротив паренька. В комнате было душно, приоткрытое окно впускало с улицы звуки моторов машин и едкого дыма. Но так было легче — не приходилось потеть от жары. Лёгкий сквознячок обдувал и дарил прохладу. Молчанов расстегнул верхнюю пуговицу халата и уставился на лежавшие перед ним листы бумаги, исписанные мелким почерком. Он уже не раз и не два перечитал то, что в них написано и теперь смотрел на подчёркнутые им самим некоторые места в этой писанине. Он тяжело вздохнул.
— Павел Алексеевич! — позвал он паренька напротив.
Тот застонал и задёргался на стуле. Из его закрытых глаз скатилось две крупные слезы.
— Павел Алексеевич! — снова позвал Молчанов, на этот раз громче и жёстче.
Пашины глаза резко открылись, ртом он жадно схватил воздух, будто находился всё это время под водой. Парень дёрнул руками, с ужасом уставился на Молчанова, открыв рот. Два человека в белых халатах тут же кинулись к нему, но были остановлены поднятой вверх рукой Молчанова.
— Товарищ капитан, — прошептал Павел Алексеевич, — что… что случилось… где я? Что с Вами?
Парень хлопал широко открытыми глазами, его слова, будто с каждой буквой, становились всё громче и громче. Последняя фраза уже криком вырывалась из его рта, он попытался встать, но тут же плюхнулся обратно на стул.
— Спокойно, Паша, ты ещё слаб. Действие лекарства ещё не закончилось. Сиди спокойно, ладно?
Рука парня дёрнулась.
— Какого лекарства? Товарищ капитан… Какого лекарства? Товарищ…
Павел снова и снова твердил одни и те же слова. Он не мог остановиться. Через полминуты он уже смотрел куда-то сквозь Молчанова и повторял одно и то же.
Молчанов махнул рукой.
— Уведите. Хлорпромазина внутремышечно…
Трясущегося Павла Алексеевича подняли под руки и увели.
— Товарищ капитан… какого лекарства… — всё повторял он, даже не сопротивляясь.
Молчанов разглядывал исписанные листки. Был поздний вечер, и тяжёлое летнее солнце заваливалось на горизонт, растекаясь красным моторным маслом по всему небу. Духота потихоньку спадала, но Николай Петрович Молчанов сидел без своего халата; ворот голубой рубашки был растёгнут. От тяжёлых раздумий его оторвал стук в дверь.
— Можно, Николай Петрович, — в дверном проёме появилась маленькая голова, с такими же маленькими глазками.
— А, Тычков, входи, ждал тебя.
Вошедший человек сел напротив Молчанова тут же закинул ногу на ногу. Его маленькие глаза шустро скользили по Николаю Петровичу, на лице было подобие улыбки.
— Опять буянил? — спросил Тычков.
— Да не то чтобы… — произнёс Молчанов, не отрываясь от бумаг, — опять писал. Не так, как обычно, правда…
— Не так?
— С закрытыми глазами. Во сне. Молча, пришёл сюда ко мне, кинул на стол кипу своих бумажек и уселся… Вот так же, как ты. Я оторопел, естесственно, немного. Позвал санитаров, вставил им за то, что пациент оказался у меня в кабинете. Да ещё какой пациент! Потом он начал писать, мы все наблюдали. Сидел неподвижно, лишь скрипел своей ручкой, потом начал плакать, потом резко дёрнулся, бросил ручку, откинулся на стуле.
— Удивительный персонаж!
— Хватит, Тычков! Это тебе не комедия, а мы тут не режиссёры-постановщики! Это пациент с глубокой шизофренией, очень тяжёлый случай.
Улыбка сползла с лица Тычкова. Опустил ногу на пол, а руки положил на колени. Строгий тон Молчанова любого мог поставить на место.
— Да, извините, Николай Петрович, — сказал он.
Я закричал из последних сил и почувствовал, как воздух ломается, будто стекло, около моего рта. От беспомощности и безграничной злости слёзы снова потекли по моим щекам. Я не прекращал двигаться, становилось всё сложнее. А потом, я увидел, как тугая прядь чёрных, потусторонних волос обматывается вокруг нежной шейки девочки. Я сделал последний рывок, от чего пространство вокруг меня выгнулось, картинка исчезла, глаза ослепил яркий свет.
Я очнулся в кабинете у Молчанова. С мокрым лицом от слёз. Но, что-то было не так…
… или послесловие
Николай Петрович Молчанов сидел за рабочим столом, потирая руки и смотря на сидевшего напротив паренька. В комнате было душно, приоткрытое окно впускало с улицы звуки моторов машин и едкого дыма. Но так было легче — не приходилось потеть от жары. Лёгкий сквознячок обдувал и дарил прохладу. Молчанов расстегнул верхнюю пуговицу халата и уставился на лежавшие перед ним листы бумаги, исписанные мелким почерком. Он уже не раз и не два перечитал то, что в них написано и теперь смотрел на подчёркнутые им самим некоторые места в этой писанине. Он тяжело вздохнул.
— Павел Алексеевич! — позвал он паренька напротив.
Тот застонал и задёргался на стуле. Из его закрытых глаз скатилось две крупные слезы.
— Павел Алексеевич! — снова позвал Молчанов, на этот раз громче и жёстче.
Пашины глаза резко открылись, ртом он жадно схватил воздух, будто находился всё это время под водой. Парень дёрнул руками, с ужасом уставился на Молчанова, открыв рот. Два человека в белых халатах тут же кинулись к нему, но были остановлены поднятой вверх рукой Молчанова.
— Товарищ капитан, — прошептал Павел Алексеевич, — что… что случилось… где я? Что с Вами?
Парень хлопал широко открытыми глазами, его слова, будто с каждой буквой, становились всё громче и громче. Последняя фраза уже криком вырывалась из его рта, он попытался встать, но тут же плюхнулся обратно на стул.
— Спокойно, Паша, ты ещё слаб. Действие лекарства ещё не закончилось. Сиди спокойно, ладно?
Рука парня дёрнулась.
— Какого лекарства? Товарищ капитан… Какого лекарства? Товарищ…
Павел снова и снова твердил одни и те же слова. Он не мог остановиться. Через полминуты он уже смотрел куда-то сквозь Молчанова и повторял одно и то же.
Молчанов махнул рукой.
— Уведите. Хлорпромазина внутремышечно…
Трясущегося Павла Алексеевича подняли под руки и увели.
— Товарищ капитан… какого лекарства… — всё повторял он, даже не сопротивляясь.
Молчанов разглядывал исписанные листки. Был поздний вечер, и тяжёлое летнее солнце заваливалось на горизонт, растекаясь красным моторным маслом по всему небу. Духота потихоньку спадала, но Николай Петрович Молчанов сидел без своего халата; ворот голубой рубашки был растёгнут. От тяжёлых раздумий его оторвал стук в дверь.
— Можно, Николай Петрович, — в дверном проёме появилась маленькая голова, с такими же маленькими глазками.
— А, Тычков, входи, ждал тебя.
Вошедший человек сел напротив Молчанова тут же закинул ногу на ногу. Его маленькие глаза шустро скользили по Николаю Петровичу, на лице было подобие улыбки.
— Опять буянил? — спросил Тычков.
— Да не то чтобы… — произнёс Молчанов, не отрываясь от бумаг, — опять писал. Не так, как обычно, правда…
— Не так?
— С закрытыми глазами. Во сне. Молча, пришёл сюда ко мне, кинул на стол кипу своих бумажек и уселся… Вот так же, как ты. Я оторопел, естесственно, немного. Позвал санитаров, вставил им за то, что пациент оказался у меня в кабинете. Да ещё какой пациент! Потом он начал писать, мы все наблюдали. Сидел неподвижно, лишь скрипел своей ручкой, потом начал плакать, потом резко дёрнулся, бросил ручку, откинулся на стуле.
— Удивительный персонаж!
— Хватит, Тычков! Это тебе не комедия, а мы тут не режиссёры-постановщики! Это пациент с глубокой шизофренией, очень тяжёлый случай.
Улыбка сползла с лица Тычкова. Опустил ногу на пол, а руки положил на колени. Строгий тон Молчанова любого мог поставить на место.
— Да, извините, Николай Петрович, — сказал он.
Страница 17 из 19
