Экспедиция в Антарктиде обнаруживает вход в забытый подо льдом бункер времён Второй мировой войны. Внутри — следы секретного эксперимента по созданию человека, адаптированного к экстремальному холоду.
10 мин, 6 сек 11
Сначала погас свет. Не аварийное отключение — они разбили наши фонари. Первым вылетел фонарь Гринвея: тяжелый обломок бетона прилетел из темноты с хирургической точностью, размозжив линзу и выбив прибор из рук. Через секунду второй камень ударил в мой налобный фонарь. Остался только ручной фонарь Крессиды, который она тут же прикрыла ладонью, оставив лишь узкую щель света.
— Они слепят нас, — прошептал я.
— Они охотятся как стая. Один отвлекает, второй бьет. Двигаемся к выходу, спина к спине.
Мы продвигались ощупью вдоль стены. В полной темноте, под вой антарктического бурана, просачивающийся сквозь трещины в бетоне. Каждый звук — скрип металла, порыв ветра, падение льда — мог быть началом атаки. Запах крови и гнили становился невыносимым. Твари переговаривались между собой: низкие, утробные звуки на грани слышимости, вибрация, которую мы чувствовали скорее грудной клеткой, чем ушами.
Гринвей не выдержал первый.
Он сорвался на бег — просто побежал на звук выхода, не разбирая дороги. Мы услышали его шаги, потом крик, потом серию выстрелов в темноте. И тишину. А через мгновение — влажный чавкающий звук. Твари добрались до него прежде, чем мы успели сделать и десяти шагов.
Финальный бой.
Мы с Крессидой выскочили в ангар. Впереди, в конце коридора, брезжил дневной свет — выход на поверхность. Но путь преградила вторая тварь. Она стояла на задних лапах в полный рост, перекрывая проем. Огромная, тяжело дышащая, с умными, полными ярости желтыми глазами. Она смотрела на нас — и ждала.
— У меня последняя обойма, — сказала Крессида.
Существо прыгнуло. Она перекатилась вбок, и монстр врезался в груду ящиков. Я нажал на спуск — сухой щелчок. Патронов не осталось. Тварь уже поднималась. Крессида перехватила пожарную кирку со стены и с размаху вогнала острие в коленный сустав твари. Хрустнула кость. Существо взревело, теряя равновесие. Этого мгновения мне хватило: я сорвал с пояса Монро сигнальный пистолет «Вери» с термитным зарядом — геолог таскал его на случай экстренной маркировки во льдах — и выстрелил прямо в разверстую пасть.
Вспышка ослепила нас. Тварь превратилась в живой факел, завопила — пронзительно, почти по-человечески — и рухнула на бетон, продолжая гореть.
— Бежим! — крикнул я.
Из глубины бункера доносился яростный рев последней, третьей твари. Она мчалась по нашим следам. Мы ввалились в тамбур, я рванул с пояса подрывной комплект — сейсмические заряды для зондирования ледника. Лихорадочно, не дыша, мы установили детонаторы на несущие колонны.
Я рванул чеку дистанционного пульта, когда мы выскочили на поверхность.
Грохнуло так, что лед под ногами пошел трещинами. Железобетонный козырек «Новой Швабии» просел и с ревом провалился вниз. Тысячи тонн льда, камня и бетона обрушились внутрь, намертво запечатывая лабораторию. Последняя тварь осталась там, погребенная заживо.
Развязка и вопросы без ответов.
Мы добрались до вездехода, запустили двигатель и погнали прочь. Спаслись.
Сейчас, спустя трое суток, мы в безопасности на борту судна. Нас допрашивали — люди в штатском, вежливые, настойчивые. Спрашивали про документы. Я соврал. Сказал, все погибло под обвалом. Но копии протоколов фон Эберхардта лежат в моем рюкзаке.
Крессида спит, завернувшись в два одеяла. Я сижу и перечитываю страницы снова и снова.
Три особи. Мы убили двух, похоронили третью. Казалось бы, всё кончено. Но чем дольше я вчитываюсь в протоколы, тем больше деталей цепляют мой взгляд. Цифры. Фон Эберхардт пишет: первая партия — 47 субъектов. На первом этапе выжило 19. На втором — 8. На третьем — 5.
Пять.
Три признаны успешными и посажены в вольеры. А что с четвертым и пятым?
В финальном протоколе есть сноска внизу страницы — мелкая, почти нечитаемая. Я разбираю ее сейчас, при хорошем свете, и холод ползет по позвоночнику: «Особи №4 и №5 — резервный генетический материал. Криоконсервация в отдельном хранилище. В случае утраты основных субъектов — активация по внешнему сигналу».
Я откладываю бумаги. Смотрю на спящую Крессиду. Потом перевожу взгляд в иллюминатор, на бескрайнюю ледяную пустыню.
Мы взорвали бункер. Но уничтожили ли мы хранилище? Где оно находилось? И не запустил ли наш взрыв тот самый сигнал?
Я не знаю ответов. И, наверное, никогда не узнаю. Но одно я понимаю отчетливо: где-то там, подо льдом, могут оставаться еще две капсулы. И если они когда-нибудь откроются — люди, шагнувшие внутрь следующей «Новой Швабии», уже не найдут там документов. Только пустые вольеры и запах старой крови.
Я закрываю дневник. Завтра мы будем в порту. Послезавтра нас снова вызовут на допрос. А через неделю, может быть, отпустят. Но эта история никогда не отпустит меня.
Я засыпаю и вижу желтые глаза. Я слышу свистящее дыхание в вентиляции. И я знаю: однажды кто-то снова найдет вход в бункер.
И тогда охота начнется опять.
— Они слепят нас, — прошептал я.
— Они охотятся как стая. Один отвлекает, второй бьет. Двигаемся к выходу, спина к спине.
Мы продвигались ощупью вдоль стены. В полной темноте, под вой антарктического бурана, просачивающийся сквозь трещины в бетоне. Каждый звук — скрип металла, порыв ветра, падение льда — мог быть началом атаки. Запах крови и гнили становился невыносимым. Твари переговаривались между собой: низкие, утробные звуки на грани слышимости, вибрация, которую мы чувствовали скорее грудной клеткой, чем ушами.
Гринвей не выдержал первый.
Он сорвался на бег — просто побежал на звук выхода, не разбирая дороги. Мы услышали его шаги, потом крик, потом серию выстрелов в темноте. И тишину. А через мгновение — влажный чавкающий звук. Твари добрались до него прежде, чем мы успели сделать и десяти шагов.
Финальный бой.
Мы с Крессидой выскочили в ангар. Впереди, в конце коридора, брезжил дневной свет — выход на поверхность. Но путь преградила вторая тварь. Она стояла на задних лапах в полный рост, перекрывая проем. Огромная, тяжело дышащая, с умными, полными ярости желтыми глазами. Она смотрела на нас — и ждала.
— У меня последняя обойма, — сказала Крессида.
Существо прыгнуло. Она перекатилась вбок, и монстр врезался в груду ящиков. Я нажал на спуск — сухой щелчок. Патронов не осталось. Тварь уже поднималась. Крессида перехватила пожарную кирку со стены и с размаху вогнала острие в коленный сустав твари. Хрустнула кость. Существо взревело, теряя равновесие. Этого мгновения мне хватило: я сорвал с пояса Монро сигнальный пистолет «Вери» с термитным зарядом — геолог таскал его на случай экстренной маркировки во льдах — и выстрелил прямо в разверстую пасть.
Вспышка ослепила нас. Тварь превратилась в живой факел, завопила — пронзительно, почти по-человечески — и рухнула на бетон, продолжая гореть.
— Бежим! — крикнул я.
Из глубины бункера доносился яростный рев последней, третьей твари. Она мчалась по нашим следам. Мы ввалились в тамбур, я рванул с пояса подрывной комплект — сейсмические заряды для зондирования ледника. Лихорадочно, не дыша, мы установили детонаторы на несущие колонны.
Я рванул чеку дистанционного пульта, когда мы выскочили на поверхность.
Грохнуло так, что лед под ногами пошел трещинами. Железобетонный козырек «Новой Швабии» просел и с ревом провалился вниз. Тысячи тонн льда, камня и бетона обрушились внутрь, намертво запечатывая лабораторию. Последняя тварь осталась там, погребенная заживо.
Развязка и вопросы без ответов.
Мы добрались до вездехода, запустили двигатель и погнали прочь. Спаслись.
Сейчас, спустя трое суток, мы в безопасности на борту судна. Нас допрашивали — люди в штатском, вежливые, настойчивые. Спрашивали про документы. Я соврал. Сказал, все погибло под обвалом. Но копии протоколов фон Эберхардта лежат в моем рюкзаке.
Крессида спит, завернувшись в два одеяла. Я сижу и перечитываю страницы снова и снова.
Три особи. Мы убили двух, похоронили третью. Казалось бы, всё кончено. Но чем дольше я вчитываюсь в протоколы, тем больше деталей цепляют мой взгляд. Цифры. Фон Эберхардт пишет: первая партия — 47 субъектов. На первом этапе выжило 19. На втором — 8. На третьем — 5.
Пять.
Три признаны успешными и посажены в вольеры. А что с четвертым и пятым?
В финальном протоколе есть сноска внизу страницы — мелкая, почти нечитаемая. Я разбираю ее сейчас, при хорошем свете, и холод ползет по позвоночнику: «Особи №4 и №5 — резервный генетический материал. Криоконсервация в отдельном хранилище. В случае утраты основных субъектов — активация по внешнему сигналу».
Я откладываю бумаги. Смотрю на спящую Крессиду. Потом перевожу взгляд в иллюминатор, на бескрайнюю ледяную пустыню.
Мы взорвали бункер. Но уничтожили ли мы хранилище? Где оно находилось? И не запустил ли наш взрыв тот самый сигнал?
Я не знаю ответов. И, наверное, никогда не узнаю. Но одно я понимаю отчетливо: где-то там, подо льдом, могут оставаться еще две капсулы. И если они когда-нибудь откроются — люди, шагнувшие внутрь следующей «Новой Швабии», уже не найдут там документов. Только пустые вольеры и запах старой крови.
Я закрываю дневник. Завтра мы будем в порту. Послезавтра нас снова вызовут на допрос. А через неделю, может быть, отпустят. Но эта история никогда не отпустит меня.
Я засыпаю и вижу желтые глаза. Я слышу свистящее дыхание в вентиляции. И я знаю: однажды кто-то снова найдет вход в бункер.
И тогда охота начнется опять.
Страница 3 из 3
