Кошкодевочка

— Да уж, баб Шур, страсти-то какие… А вот Аллика-то наша, соседка твоя дальняя, не слышала ночью ничего? Она же вроде из городских, особняком живет. А кто у неё вообще родня-то была? Мы-то люди приезжие, молодых не знаем.

Баба Шура утерла кончиком фартука слезу, вздохнула и охотно заговорила:

— Эх, милки, да кабы бабка её, Клавдия Семёновна, жива была… Душа-человек была! Добрейшая женщина, самая что ни на есть обыкновенная, простая, всю жизнь в нашем колхозе отработала. О ней по всей Потеряевке только хорошее и вспоминают, никому в жизни слова худого не сказала.

Старушка оперлась на кочергу и продолжила:

— И дочка у неё была, Оля — мать Алликина. Тоже умница, красавица, в школе одни пятерки таскала, ответственная такая девчушка была. Как школу окончила, в город Куйбышев уехала учиться. Там замуж вышла, и родилась у нее дочка — Аллика вот эта. Только странность одна была, сколько помню… Оля с дочкой в деревню к матери почему-то никогда не приезжала! Клавдия Семёновна сама всё время в город к ним ездила внучку проведывать. Ни разу Аллику в детстве к нам в Потеряевку не привозили, только вот год назад, как бабка преставилась, она сюда и заселилась.

Дед Игнатий с Борей молча переглянулись.

Семья у Аллики по деревенским меркам оказалась абсолютно обычной, чистой и порядочной. Никаких дурных слухов, никаких странностей за бабушкой или матерью не водилось. Но тот факт, что девочку тщательно скрывали в городе и ни разу не привезли в деревню к родной бабушке до самого её совершеннолетия, заставил деда сжать кулаки в карманах.

Вернувшись к компании, дед Игнатий не стал ничего таить и без экивоков выложил парням всё как есть: и про то, как случайно наткнулся на Аллику у реки в два часа ночи, и про её абсолютно голое тело с внушительным пятым размером, и про тот самый пушистый хвост, погружавшийся в ночную воду.

Толик с Витькой сидели с вытаращенными глазами, а Боря только нервно открывал и закрывал рот. И тут Толик вдруг резко дернулся, глянул в сторону деревенской улицы и судорожно прошипел:

— Шухер, пацаны! Аллика идет!

Все четверо мгновенно выпрямились, сжав кулаки.

Аллика подошла к ним легко и бесшумно, как и всегда. На ней был всё тот же закрытый сарафан и платок. Она улыбнулась своей милой, невинной улыбкой и, чуть наклонив голову, произнесла:

— Мальчики, простите меня, пожалуйста… Я сегодня на посиделки к вам прийти не смогу. Дела по дому неотложные нарисовались, надо срочно всё переделать. Вы уж не обижайтесь.

Парни, у которых внутри всё перевернулось от облегчения, постарались изобразить на лицах легкую досаду:

— Да ладно, Аллика, че уж там… — выдавил Толик.

— Дело житейское! В другой раз как-нибудь посидим, пластинку послушаем.

Она попрощалась и пошла к себе. День после этого тянулся сер и обыденно, но настоящий сюрприз ждал деда Игнатия ближе к вечеру.

Около восьми часов дед возвращался из сельпо с купленной пачкой «Примы». На узкой тропинке у крайних домов его неожиданно перехватила Аллика. Она стояла, перегородив дорогу, и смотрела на него совершенно иным взглядом — без привычной наигранности и деревенской кротости.

— Ну, я же не глупая, Игнатий, — прямо сказала она, слегка сузив зрачки.

— Видела я тебя прошлой ночью у реки. Колись честно, видел за мной чего?

Дед обомлел и встал как вкопанный, не зная, куда девать пачку сигарет. Аллика лишь тихо усмехнулась:

— Ну конечно видел. Я при твоих дружках-олухах уж говорить специально не стала, чтоб тень на тебя не бросать. Но раз я тебе так покоя не даю — всё-всё скажу. Пойдем-ка ко мне домой, раз правду знать хочешь.

И… он пошел. Липкий страх шептал бежать, но жгучий ветеринарный азарт и невыносимое желание получить ответы оказались сильнее.

Дом Аллики изнутри оказался совсем неплохим — очень чистым, светлым, ухоженным. Повсюду пахло сушеными травами и свежей древесиной, никакой жути.

Но как только дед переступил порог кухни, ноги у него подкосились.

На кухонном столе валялась тушка той самой бабы-шуриной курицы — уже аккуратно выпотрошенная и ощипанная. Это зрелище не оставило ни единого сомнения в том, кто ночью наведался в птичник.

Аллика обернулась, проследила за взглядом деда, опиравшегося на дверной косяк, и спокойно заговорила:

— Ну раз всё равно ты всё явно видел… Получше рассмотри. Только лишнего себе не подумай чего, это только в ознакомительных целях, ветеринарушка.

Она развязала узел косынки. Тканный платок упал на пол, и над ее шелковистыми волосами тут же чутко зашевелились те самые пушистые кошачьи уши.

Затем Аллика расстегнула пуговицы, плавно сбросила сарафан и осталась совершенно голышом.

Прямо из её копчика выходил хвост. И сейчас, вблизи и на суше, дед разглядел его во всех деталях: он был гораздо больше, толще и длиннее, чем дед думал, разглядывая ее ночью в воде. Мощный, невероятно густой и пушистый, с плотной мышечной основой у самого основания, этот хвост грациозно вздрагивал и плавно покачивался из стороны в сторону.