Пуририн-Чан

Я даже выругаться не успел. Пуририн просто просочилась сквозь глухую стену каморки, словно тень, скользнувшая по кафелю. Широко распахнутые стеклянные глаза, неизменный маскарадный костюм и белые перчатки. Перекинув ногу через край моего стула, она уселась прямо на краешек стола, качая ногами в массивных ботинках, и протянула руку:

— Закурить есть? Дай Mevius.

Сердце рухнуло куда-то в пятки. Черт! Проклятый Масазо со своим мелом и историями про «Вий» настолько забил мне голову, что я в суете забыл нарисовать защитный круг на полу! Ни черта не очертил. Полная, абсолютная незащищенность.

Соображая на ходу, я понял, что паниковать нельзя — прикончит в секунду или поднимет под потолок, как Масазо. Пришлось импровизировать, включая весь свой тюремный опыт и цинизм, пытаясь заговорить этой твари зубы в надежде, что ей надоест и она свалится шататься по этажам.

— Слушай, ты же хорошая девочка, — выдавил я фальшиво-доброжелательный тон, вытаскивая из пачки сигарету и протягивая ей.

— Почему тебя так тянет курить? Курить же вредно.

Она ловко подхватила сигарету белой перчаткой, щелкнула зажигалкой, которую я оставил на столе, и глубоко затянулась, пустив в потолок сизое колечко.

— Знаю, не первый год живу, — ухмыльнулась она жуткой, неестественной улыбкой.

— Но табак — это круто. Расслабляет, даёт ощущение бодрости даже.

— А сколько ты вообще живёшь? — подыграл я, лихорадочно соображая, как бы сдвинуть стул ближе к двери.

— Ну, ваш сценарист мне жизнь год назад дал, — хихикнула она, болтая ногами.

— А вот как дал — не скажу. Хи-хи-хи.

— Да мне и не надо, — тут же отмахнулся я, стараясь звучать как можно равнодушнее.

— А почему ты в архиве-то живёшь? Других мест в здании мало?

— Это моё место рождения, — бросила она коротко, и на секунду в её пустых глазах мелькнуло что-то тяжёлое, от чего у меня по спине побежали мурашки.

Я сглотнул вязкую слюну и задал следующий вопрос, просто чтобы не повисала пауза, которая могла стоить мне жизни:

— А что ты ешь?

Пуририн забавно склонила голову набок, разглядывая тлеющий огонёк сигареты:

— То же, что и люди. Правда, то, что жрут эти бедолаги в перерыв, вообще никакой критики не выдерживает. У них такие проблемы с пищеварением, о которых они и не знают. А кофе… Гадость горькая. Энергетики вот — совсем другое, такое мне нравится.

Едва договорив про энергетики, Пуририн резко сорвалась с места. Она удалилась по коридору в неизвестном направлении, комично и жутко подпрыгивая на ходу — с той самой заученной, неестественной плавностью, словно кто-то выкрутил её анимацию ровно на двенадцать кадров в секунду.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Время вышло. Если я собираюсь выкопать правду, лучше момента не представится.

Коридоры студии встретили меня гробовой тишиной. Добравшись до третьего этажа, я дрожащими пальцами вставил связку ключей в замочную скважину кабинета Каору Кагэямы. К моему удивлению, один из простых канцелярских ключей мягко щёлкнул, и дверь бесшумно подалась назад.

Кабинет главного сценариста предстал во всей своей «красе»: заваленные эскизами столы, пустые банки из-под кофе, шторы наглухо задвинуты, а на стенах — десятки набросков окровавленной розоволосой девочки вперемешку с какими-то старофранцузскими гравюрами восемнадцатого века.

Но моё внимание привлёк даже не бардак, а массивный стальной шкафчик прямо на столе Кагэямы. Замок на нём был явно не из дешёвых — сложный кодовый механизм с ключом, точь-в-точь такие ставят на банковские ячейки, а не на личные папки сотрудников.

Вспомнив рассказ Масазо, я на всякий случай вытащил из кармана брусок белого мела. Быстро, стараясь не думать о том, насколько бредово это выглядит, я очертил вокруг стула и рабочей зоны плотный замкнутый круг. Если эта тварь решит вернуться на огонёк, пусть спотыкается о крестьянские суеверия.

Я уселся перед банковским сейфом, достал из кармана отмычки и пластину пружинной стали. Руки слегка дрожали. Я прекрасно понимал: взлом чужого сейфа с проникновением — это уже не просто шалости. Это прямое, грубое нарушение условий моего условно-досрочного освобождения. Ещё один такой фокус — и меня без лишних разговоров отправят обратно на нары досиживать срок.

Но отступать было некуда. Я прижал металлическую пластину к пазам замка, затаил дыхание и начал вслушиваться в еле слышные щелчки механизмов.

Замок на удивление поддался, хотя раньше с такими механизмами дела иметь не доводилось. Внутри обнаружились всего две вещи: толстый дневник с надписью «Франция» на обложке и какой-то ветхий средневековый документ на французском языке, испещрённый непонятными сигилами. А вот что я вычитал в дневнике и в этом документе, оказавшемся настоящим гримуаром, я расскажу дословно.

Дневник Кагэямы, исписанный размашистым, нервным почерком, оказался хроников его роковой поездки во Францию. Я аккуратно перевернул первую страницу, освещая жёлтые листы тусклым фонариком, и вчитался в строки: