Пуририн-Чан

Я механически зачерпнул ещё ложку тающего мороженого, чувствуя, как ледяная сладость оседает на языке комком. В голове лихорадочно крутились слова этой твари. Значит, весь этот гребаный мультипликационный бизнес, все эти дедлайны, споры о сюжете, мерч и плакаты в Акихабаре — всё это было лишь прикрытием для масштабного прорыва древнего зла. Кагэяма думал, что он гениальный сценарист, нашедший уникальный концепт, а на деле оказался тупой марионеткой в лапах демона, сторговавшегося за двести евро у французского шарлатана.

— Ну что, вкусное мороженое? — склонив голову набок, с фальшивым участием спросила Пуририн.

— Ешь давай, а то скоро тебе уже никакой еды не понадобится. Наслаждайся моментом, братик.

— А когда он окончательно доделает работу и выпустит свою пьесу, я спущусь к местным жителям и велю снова меня славить, — Пуририн довольно заерзала на стуле, а её стеклянные глаза в прорезях маски азартно блеснули.

— И это сработает! Кагэяма мне всё подробно объяснил. Тех, кто любит таких, как я, здесь называют странным словом «отаку». А есть ещё «хикикомори» — это вообще запущенные случаи, которые сидят по своим норам годами и ничего из себя не представляют. И таких полно не только в Японии, они по всему миру расползлись.

Я с трудом проглотил очередную ложку ледяной кокосовой массы, чувствуя, как холод комом оседает в желудке. Кабинетный гений, мать его. Этот ублюдок Кагэяма не просто привёл в мир чистокровную демоницу — он ещё и провёл ей полноценный маркетинг-анализ современной молодёжи. Рассказал про армию одиноких, потерянных людей, которые пачками скупают фигурки, молятся на нарисованных на бумаге или экране девочек и готовы отдать любые деньги за иллюзию тепла. Идеальная паства для культа, который зарождался ещё в средневековой Франции, а теперь нашел самую благодатную почву среди запертых в комнатах затворников и ночных обитателей мегаполисов.

— Прекрасная аудитория, правда? — она издала короткий, механический смешок, полный липкого садизма.

— Послушная, доверчивая, привыкшая жить в виртуальных мирах. Им даже объяснять ничего не придётся — они сами выстроят мне алтари из мерча и Blu-ray дисков.

Парализованные ноги по-прежнему не слушались. Ложка в руке слегка подрагивала. Я смотрел на эту тварь, которая ждёт-не-дождётся расправы и понимал: если я сейчас же не придумаю хоть какой-то выход, пока она упивается своей речью, март 2027 года Токио уже не увидит.

Неожиданно и я, и она услышали в тиши коридора быстрые шаги. Кто-то шёл целеустремлённо, почти бегом. Чёрт возьми, это был Масазо! А вместе с ним — какой-то крепкий мужик в тёмной монашеской рясе, с тяжёлым восьмиконечным крестом на массивной цепи на груди и точно таким же крестом, зажатым в руке. Похоже, тот самый отец Дионисий из Владивостока.

Пуририн мгновенно переменилась в лице — даже сквозь маску было видно, как исказилась её ухмылка. Она испугалась. Дико, по-настоящему испугалась. Резко вскочив из-за стола, тварь со злобным визгом бросилась в атаку, намереваясь разорвать непрошенных гостей на куски.

Но стоило ей приблизиться, как невидимая стена отбросила её назад. Её знаменитая волшебная палочка выпала из белой перчатки и со звоном покатилась по полу — магия здесь, внове для неё, не работала против этого оружия. А отец Дионисий, сделав шаг вперёд, звонко и уверенно затянул молитву на чистом, раскатистом русском языке, заполнившем всю студийную кухню гулким эхом.

Тварь рухнула на колени, закрывая голову руками, и вдруг начала… раскалываться. Её розовая плоть трескалась, рассыпаясь на острые фарфоровые черепки, а из трещин хлынул ослепительный, режущий глаза белый свет.

— НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕЕЕТ! — её голос сорвался на пронзительный, нечеловеческий визг, заглушающий всё вокруг.

Яркая вспышка на секунду ослепила меня, и в следующий миг в комнате не осталось ничего, кроме запаха озона и жжёной пластмассы. Тварь исчезла.

Паралич тут же отпустил ноги, кровь прилила к ступням. Не помня себя от шока и облегчения, я сорвался со стула, подбежал к Масазо и крепко обнял его за плечи.

— Масазо?… Черт возьми, спасибо тебе огромное… Если бы не ты…

— Не мне спасибо говори, а отцу Дионисию, — с трудом переводя дыхание, ответил друг, кивая на священника.

Не раздумывая ни секунды, я бросился к батюшке и неуклюже, по-медвежьи прижал к себе и его, едва не сбив с ног тяжелый крест. Священник лишь тихо хмыкнул, хлопая меня по спине сильной рукой.

Когда мы немного пришли в себя, отец Дионисий спокойно поправил рясу и дал пояснения: