Ресторан «Чайка»

Делать было нечего. Запись на диктофоне — это хорошо, но без вещественного доказательства нам никто не поверит. Превозмогая дикое, скручивающее внутренности отвращение, я подошел к разделочному столу, схватил пальцами склизкий, холодный кусок обваленного мяса и запихал его в полиэтиленовый пакет из-под хлеба, который валялся у меня в кармане. Каждое прикосновение к нему отзывалось тошнотой в горле.

И тут, как на грех, снаружи снова загремели тяжелые запоры. Ганжа вернулся. И вернулся незапланированно быстро.

Выбежать через главные двери мы уже не успевали — его тень уже маячила в проходе. Спасло нас только чудо и звериный инстинкт. Прямо у задней стены цеха, у самого пола, зевала черная дыра технологического стока — наклоненная вниз труба для смыва отходов. Не думая ни секунды, зажав в одной руке пакетик с мясом, а в другой диктофон, я ласточкой нырнул в эту склизкую темноту. Володя рухнул следом за мной.

Мы пролетели по мокрому, вонючему желобу несколько метров и с шумом вывалились прямо в ледяную воду Волги — сток выходил на самым нижним ярусе прибрежного крутояра, под настилом ресторана.

Оказавшись по грудь в ноябрьской воде, мы судорожно заглотили воздух. Но когда глаза привыкли к полумраку, у меня пресеклось дыхание, и кровь окончательно застыла в жилах.

Мы стояли прямо на дне этой затонной заводи, на настоящем подводном кладбище. Ганжа не мудрствовал с утилизацией: всё, что не шло в переработку и на кухню, он просто сбрасывал через этот сток прямо в реку. В воде вокруг нас колыхалась кошмарная масса. Это были не просто кости и обрубки туловищ. Прямо под ногами, от заиленного дна и почти до самой поверхности, покоились десятки расчлененных трупов. И у большинства из них на истлевших, раздутых телах всё еще висели остатки дорогой одежды — качественные двубортные пиджаки, импортные рубашки и деловые костюмы… Конкуренты, бизнесмены, не угодившие Еранцеву люди — все они находили свой последний покой здесь, под рестораном «Чайка». Придавленные речным илом, они словно ждали своего часа.

— Выбраться-то мы выкарабкались. Кое-как догребли до полузатопленной лодочной станции, вылезли на скользкие деревянные мостки, зубы от холода выбивают чечетку, с одежды рекой течет вонючая волжская тина. Но главные улики были при нас — заветный пакет со «свининой» и мокрый диктофон.

Мы забились под навес какого-то заколоченного лодочного бокса, онемевшими, скрюченными от ледяной воды пальцами я кое-как выковырял кассету из отсека. Володя подсвечивал зажигалкой, руки у него ходили ходуном. Мы решили проверить, записался ли хоть звук, пока плёнку не повело от сырости. Нажали на воспроизведение… И тут же раздался мерзкий, тошнотворный хруст.

Магнитофон сжувал размокшую ленту прямо на самом начале и с сухим треском её порвал.

Это был полный фиаско. У меня внутри всё просто рухнуло. Столько ужаса пережить, нырнуть в мертвецкую заводь, елозить по дну среди расчлененных трупов — и всё ради того, чтобы собственными руками грохнуть единственный неопровержимый компромат!

Володя чуть не завыл в голос, схватившись за голову. А у меня в башке случайно щелкнуло. Я вспомнил, как ровно год назад моя старая «Вега» точно так же зажевала и порвала новенькую кассету со свежим альбомом«Наутилусов». И как я её тогда реанимировал — филигранно, стык в стык, на капельку обычного женского лака для ногтей.

Только вот лака у нас с собой, естественно, не было.

— Володя, слушай сюда, — я со всей силы тряхнул Шарапова за плечи, приводя в чувство.

— Бери пакет с мясом и дуй в отдел. Прямо сейчас. Передавай нашим экспертам, пусть срочно отправляют на анализ. Точно так же, по-тихому, без шума. А с кассетой я сам разберусь. Я её спасу.

Я зажал порванную кассету в кулаке и рванул домой. Бежал по ночным, темным улицам Безымянки, как сумасшедший — мокрый, грязный, от меня разило тиной и речным мусором.

Ворвался в квартиру глубокой ночью, грохнув дверью. Мать твоя выскочила в коридор — испуганная, в халате. Посмотрела на меня, заросшего, синего от холода, облепленного речной грязью, и аж замерла с открытым ртом.

— Аня, где твои лаки?! — прохрипел я, едва переводя дух и даже не разуваясь.

— Быстро! Лак для ногтей! Какой-нибудь самый прозрачный!

— Андрей, ты с ума сшел? Что произошло?! Где ты был?! — у неё слезы на глаза навернулись.

— Вопрос жизни и смерти, Ань! Пожалуйста! — я схватил её за руки.

— Срочно нужно починить диктофонную кассету. Там записано то… чего вообще никто в этой жизни слышать не должен.

— Я замер над столом, высунув язык от напряжения, — продолжил отец.

— Филигранно подрезал края, капнул прозрачного лака и соединил ленту. На все вопросы твоей матери только огрызался: «Аня, тайна предварительного следствия, не лезь!» Понимал, что если скажу ей хоть слово про человечину и Ганжу, у неё просто судороги от ужаса начально пройдут.