Ресторан «Чайка»

Да только наше судорожное усердие заметив сосед по столу — Федя «Масса». Кликуха у него была соответствующая: здоровенный, кряжистый бык под центнер весом, который вечно что-то жвал и обожал обильную жратву.

Федя накрыл ладонью рюмку, прищурился и вполуха бросил нам:

— Слышьте, новенькие… Вы че рожи корчите такие, а сами налегает как с голодного края? Странно это всё.

Шарапов, отерев губы рукавом, с трудом сглотнул и с вызовом спросил:

— А ты сам-то не находишь это мясо странным, Федь?

Масса с чувством прожевал плотный кусок, облизал жирные пальцы, задумчиво причмокнул и ответил:

— Ну… как бы как курица. Только послаще.

И в эту самую секунду, не успели отзвучать его слова, сокрушительный удар вынес дубовые двери «Чайки».

В зал со свистом и грохотом влетели светошумовые гранаты. Вспышка, адский треск, скрежет разбитого стекла — и сквозь дым с автоматами наперевес ворвался СОБР в черных сферах и масках:

— СОБР! ВСЕ НА ПОЛ, МОРДОЙ В ПОЛ, СУКИ! РАБОТАЕТ СПЕЦНАЗ!

— СОБР отработал жестко, — отец тяжело выдохнул, закуривая очередную сигарету.

— Мордой в пол положили всех: и Лютого, и Ганжу, и всю их шелупонь. Кто попытался дернуться — сразу получил прикладом по зубам. В тот вечер «Чайку» брать закончили за пару минут, но вот разбирались с тем, что они там устроили, еще очень долго.

В подвал спустилась следственная группа с прожекторами и фотокамерами. Следователи — тертые мужики, видавшие всякое — выходили оттуда белые как полотно. Из затона водолазы несколько дней вытаскивали то, что Ганжа сбрасывал через сточную трубу. Когда на берегу разложили первые черные мешки, у самого районного прокурора сдал желудок.

А потом было следствие. Года через три по НТВ выкатили громкий выпуск «Криминальной России» с заголовком«Бандиты-людоеды».

Отец на секунду умолк, глядя в окно, где за стеклом густели сумерки.

— Помнишь этот их фирменный голос за кадром? Тревожная музыка, зернистая пленка… И Саня Лютый. В строгой тюремной робе, с обритой наголо головой, сидит в камере СИЗО и совершенно спокойным, будничным тоном даёт показания на камеру. Ни дрожи в голосе, ни тени раскаяния.

Из его признаний тогда вся страна узнала то, от чего волосы дыбом вставали.

Оказалось, с Ганжой они познакомились еще в конце восьмидесятых на Самарском мясокомбинате. Начинали обычными рубщиками. Когда советская власть зашаталась и зарождалась первая организованная преступность, появились первые трупы. И они быстро сообразили, что промышленное оборудование — идеальный инструмент, чтобы заметать следы. Нет тела — нет дела.

Но в настоящий ад это превратилось позже. В девяносто втором Еранцев зашел в местный видеосалон и посмотрел на пиратской кассете «Молчание ягнят». Образ Ганнибала Лектера просто выжег ему мозги. Саня заболел этим. Ему мало было просто убивать врагов или брать с них деньги — он захотел абсолютной, божественной власти над людьми. И решил попробовать человечину сам.

А «Чайку» он превратил в свой тайный, извращенный культ. Отъем мясокомбината у Хайруллина и легализация поставок сыграли ему только на руку. Еранцеву доставляло сумасшедшее, садистское удовольствие кормить этим мясом городских авторитетов, чиновников, бизнесменов и прокуроров. Смотреть, как они с аппетитом промокают губы салфетками, хвалят кухню и даже не догадываются, что именно только что проглотили. Так он не просто заметал следы — он делал их всех невольными соучастниками своего безумия, заставляя разделить его тайную страсть.

Ганжа же подошел к делу с чисто ремесленным азартом. Он искренне считал себя кулинарным гением. В подвале у него стояла целая лаборатория: он экспериментировал с рецептами, нарезкой и выискивал нужные отрубы. Придумал особый способ консервации — вымачивал мясо в ядреном растворе уксуса, лука и черного перца, точь-в-точь как в старых советских шашлычных. Этот маринад идеально убирал специфический сладковатый привкус человечины и размягчал волокна. В ресторане это подавали под видом «экзотической дичи от шефа».

Злополучную «Чайку» после суда опечатали, а потом и вовсе пустили под снос. Что там построили на этом месте сейчас — я, честно говоря, даже не знаю. Ни я, ни Володя к тому берегу реки с тех пор и близко не подходили. Нога не поднимается ступить на эту землю.

Саня Лютый до своего финала не дожил. В колонии особый режим «Черный дельфин» он просидел недолго — не выдержал одиночества и того, что потерял всю свою власть, и покончил с собой в камере.

— А вот Ганжа… — отец затушил окурком сигарету.

— Освободился, ублюдок поганый, клянусь убил бы мразоту.

Отец больше ничего не сказал. Он лишь с силой впечатал окурок в донышко консервной банки, тяжело поднялся и, шаркая, ушел к себе в комнату. Щелкнул шпингалет. На кухне остался только густой, въедливый запах дешевого табака и звенящий гул в ушах.