«Апайка», или Бывают же такие совпадения

В классе я не была изгоем — у нас таких не было. Никогда не унижали двоечников, просто с ними не общались, а я дружила со всеми. Ведь про них забыли, а я нашла всех, у меня раньше почти весь класс собрался в «Одноклассниках», передружились. Потом меня забыли. А я радовалась. Только некоторые из них, правильные и порядочные, воспитанные как я, правильными мамами, до сих пор в друзьях. Мы давно не общаемся, но они есть, и они знают. Вот соберусь на встречу одноклассников, а нас итак мало становится, уже половина класса глядят на нас с небес…

Я любила свой класс. Смотрю фотографии класса, улыбаюсь, какие же мы были красивыми и старательными! У меня были подруги всегда. Та, которая в садике была, с ней дружили много лет. А со школьной поры с теми, с которыми мы сблизились в пятом классе — самом переходном из всех «переходов» — сидели рядом: я с подругой, а за нами — наши подружки. Этот три года были самыми лучшими в нашей жизни.

Мы приносили свои разговоры в класс, на уроках шептались, хихикали, потом влюблялись в одноклассников, и у каждой был единственный, и каждый из четырех женился. Один из них мог стать моим мужем, а другой — подружки. После первых замечаний перешли на записки. Первая парта не любила писать, поэтому всегда поворачивалась к нам. Доставалось всем.

Однажды нас выставили за дверь «подумать». Ох, как же мы там «думали»: просто радовались, что можем наболтаться. Но счастье было коротким: вскоре двери в других кабинетах стали закрывать, и нас больше не выпроваживали из класса.

На английском у нас была молодая учительница, мы ее любили, а она нас не ругала — вчерашняя выпускница вуза, добрая. После школы мы к ней ходили в гости.

Она не делала нам замечаний, но и мы не наглели. С подругой смешили первую парту — она тоже была с юмором и отвечала нам взаимностью. А не смеяться мы просто не умели. Попробуйте резко прекратить хихикать, даже шёпотом, когда смешно до слёз.

Наивно полагала дошкольница, что судьба освободит меня от вредной девочки из садика, и в начальной школе будет спокойно. Казалось, что в школе спокойней, но злая учительница и ее подруга из соседнего коридора, которая следила за порядком на переменах — обе огромные старушки, никогда не улыбнутся детям, только родителям и директорше. Как в садике. Тогда я поняла, что «всегда так будет», пока учишься в школе. Так оно и вышло.

Но с пятого класса ко мне стала придираться та, которая очень хотела дружить с моей подругой. В начальной школе она толкала меня, пинала мой портфель, показывала язык и во время уроков, когда я стояла у доски, и тогда я не могла отвечать, молчала. Снова жалобы маме, отличница, а молчит. Да еще и дерется. Опять двадцать пять. Нападающих «не видят» в упор, на третий раз даешь сдачи, и«виновницу» находят. Было, что ручку мою, которую папа из командировки привез, шести цветную, она забрала. Но, когда я попросила, она учительницу обманула, что это ее ручка. Тогда я впервые при всех взяла ее портфель, поставила на парту, она очень была недовольна, стала плакать, но ручку я забрала. Не сколько ручка была редкостью и интересной, а она была частичкой папы, которого я видела редко с садиковского возраста.

А в нашей четвёрке в пятом классе я одна была нерусской; да и в классе из сорока детей только три нерусские девочки и два мальчика.

Тут ещё эта физкультура пошла, с раздевалкой и в большом спортзале, где учитель — мужчина. Мы с подружкой физкультуру не любили за это, а, когда потом пришла молодая женщина, нам стало легче. Но она не задержалась, слишком правильная была для нашей директорши. Мы видели, как директриса всегда отчитывала красивую молодую женщину, но и она не смогла выдержать ее «группы поддержки», которые следили за каждым ее шагом.

Моя подруга ходила на физкультуру как на пытку: ни один норматив у неё не был сдан. Здоровье у неё было нормальное, раз допускали к занятиям, но никто, кроме меня, не знал, что она страдала от ожирения. Мы ходили в школу и обратно вместе; иногда она говорила, что у неё кровь из носа, чтобы я не ждала, и приходила с опозданием или ко второму уроку. Видимо, родителям она не говорила. Замечания она получала всегда, потому и терпеть не могла школу. Но училась она хорошо.

К ней придирались мальчишки, но она тоже не была изгоем: просто отличалась по весу и, если надо — и сдачу дать. У нас было много общего. Ей без меня было одиноко в классе в первое время: она перевелась из другой школы в пятом классе. Ребята не были злыми — просто как все мальчишки на планете. К ней, ко мне, к другим они относились одинаково, но к нам как‑то более бережно, хотя мы не были тихонями, такие же веселые и жизнерадостные, только в нас детство дольше сохранялось: по голове учебниками не били, за косички не дёргали — уважали. Мы никогда не жаловались, не «спаливали» их, как другие, поэтому они могли даже донести наш портфель до класса (ловили завистливые взгляды одноклассниц).