Щелкунчик

— Стой, надо сначала номер с листовки достать, — сказал я и черкнул Маше в мессенджере, чтобы она срочно скинула фото брошюры. Через секунду пришло фото. На глянцевой бумаге красовалась фотография Щелкунчика серии 1997 года — один в один Иван Фёдорович, с той же жестокой ухмылкой и формой мундира. Чуть ниже был крупно отпечатан телефон официального представительства компании Drosselmeyer Spielzeug Company в России. Я набрал номер с экрана и дождался третьих гудков.

— Алло, игрушечная компания Дроссельмейер. Слушаем вас, — отозвался на том конце мужской голос.

— Здравствуйте, — я включил максимально невинный и слегка наглый тон.

— Я по поводу вашей акции про старые игрушки. У меня тут есть один такой Щелкунчик из вашей серии. Только вот штука в том, что он у меня особенный. Очень особенный… Я специально сделал паузу, как бы разогревая их интерес и на ходу проверяя, ищут ли они какую-то конкретную игрушку из той партии или им реально нужны все подряд. На том конце провода на мгновение замолкли, после чего голос стал заметно более въедливым и напряженным:

— Особенный? И в чём же, позвольте узнать, заключается его особенность?

— Да со связкой деталей и сохраном, — небрежно ушел я от прямого ответа, чувствуя, как наживка сработала.

— Если маркировка совпадает, сколько за него дадите?

— Стандартная компенсация за раритетную игрушку этой серии — две тысячи рублей, — ответил представитель, но в его тоне уже сквозила нервная заинтересованность.

— Сколько-сколько?! — перебил я, специально сделав голос возмущённым.

— Две тысячи?! Вы издеваетесь? Да он мне как память о детстве дорог! Бесценная вещь вообще! За две штуки я его лучше в печке сожгу!

— Молодой человек, успокойтесь, — сдержанно попытался осадить меня собеседник.

— Это фиксированная выкупная стоимость…

— Да мне пофиг на вашу стоимость! — распалялся я, чувствуя, как во мне просыпается барыга.

— Три с половиной — и ни рублем меньше. А лучше пять! За пять тысяч я, так и быть, с раритетом расстанусь, и то со слезами на глазах! На том конце возникла пауза. Было слышно, как шуршат какие-то бумаги, после чего представитель тяжело вздохнул:

— Хорошо. Пять тысяч рублей. Назовите ваш адрес, наши сотрудники приедут прямо сейчас. Уже через полчаса в дверь моей квартиры звонко постучали. На пороге стояли два дюжих мужика в одинаковых тёмно-синих драповых пальто с аккуратными эмблемами Drosselmeyer на отворотах. Выглядели они скорее как охранники из ЧОПа или коллекторы, чем как ценители винтажных игрушек. Старший — с коротким ежиком седых волос и шрамом через всю бровь — молча переступил порог, не снимая кожаных туфель.

— Показывай, — коротко бросил он. Я вынес Щелкунчика из комнаты, держа его за деревянные плечи. Второй мужик тут же извлёк из кармана маленькую лупу и фонарик, бесцеремонно цапнул куклу из моих рук и перевернул вверх ногами, въедливо рассматривая клеймо на пятке.

— Серия 97-й год. Покрытие оригинальное, — буркнул он напарнику. Старший достал из внутреннего кармана пухлый кожаный кошелек, отсчитал пять хрустящих новеньких купюр по тысяче рублей и протянул их мне. Я сгреб деньги, старательно изображая грусть от расставания с «детской памятью». Мужик аккуратно упаковал Щелкунчика в мягкий поролоновый кейс, защёлкнул замки и вдруг замер, смерив меня оценивающим взглядом с головы до ног:

— Слушай, пацан… А тебе сколько лет-то вообще?

— ЧетырнадцатьМужики переглянулись, и на лице старшего проступила странная, нездоровая ухмылка.

— Четырнадцать… — повторил он задумчиво.

— На вид все шестнадцать. Значит, по закону работать уже официально можешь. Полдня, на каникулах.

— В смысле? — насупился я.

— В прямом, — хмыкнул он, подхватывая кейс с Иваном Фёдоровичем.

— Нам на фабрику на улице Гастелло сейчас перед праздниками рабочие руки нужны. У нас там цех фасовки запускается. Не хочешь подработать в новогодние каникулы? Оплата почасовая, наличкой на руки каждый день. Справишься же с расфасовкой плюшевых собачек по коробкам? Или сломаешься?

— Справишься, конечно, чего тут сложного, — усмехнулся мужик со шрамом.