Щелкунчик

— Не поверишь. Франсуа Макандаль собственной персоной. Дроссельмейер и от него избавился. Он мне всё объяснил. Надо над могилой моей ритуал проводить, вместе с донором потенциальным. Сосуд значения не имеет. На второй день работы меня неожиданно вызвали«наверх», прямо в кабинет самого Дроссельмейера. Как выяснилось, немец позвал меня лично по делу о тех самых выкупленных Щелкунчиках — видимо, его зацепила та наглость, с которой я торговался за«особенную» игрушку. Кабинет хозяина фабрики был огромным, мрачным и протопленным до духоты. Дроссельмейер сидел за массивным дубовым столом, опираясь на свою трость. К удивлению, немец заговорил сам, без всяких переводчиков — на ломаном, но вполне понятном русском языке:

— Я есть родом из Восточный Германия, из ГДР, — пояснил он с тяжелым акцентом, медленно поправляя тёмную повязку на глазу.

— В Советский Союз много раз бывать, язык твой немного знать… Ты продать мне очень интересный кукла, пацан. Пока Дроссельмейер говорил, я краем глаза разглядывал то, что происходило в углу кабинета. Там стояла небольшая, но раскалённая докрасна чугунная печь, а рядом на столе лежала партия доставленных игрушек. Кукол оказалось совсем немного — гораздо меньше, чем немец, судя по его хмурому виду, ожидал найти. Дроссельмейер поднялся с кресла, подошел к столу и начал по одной брать куклы в руки. Он устраивал им самый настоящий допрос, а затем, не получив ответа, безжалостно швырял деревянные фигуры прямо в огонь. Взяв первого Щелкунчика, немец приблизил его к своему единственному глазу и прошипел:

— Щелкуноф, думкопф, это есть ты, признавайсь, майн лебен? Кукла молчала. Дроссельмейер с глухим стуком швырнул её в топку. Дерево мгновенно зайкалось в пламени. Со вторым и третьим повторилось то же самое:

— Щелкуноф, думкопф, это есть ты, признавайсь, майн лебен? — сухо повторял он, отправляя очередную игрушку в раскалённое чрево печи. Наконец очередь дошла до четвёртого Щелкунчика. Дроссельмейер поднес его к лицу, приглядываясь к нарисованным глазам:

— Щелкуноф, думкопф, это есть ты… Он не успел договорить. Деревянные челюсти куклы с оглушительным треском сомкнулись прямо на носу Дроссельмейера.

— Тупой уёбок, я тебе покажу, как мне угрожать! — огласил кабинет знакомый, остервенелый и до боли родной голос Ивана Фёдоровича. Да-а-а, это был он. Дроссельмейстер дико взвыл от боли, пытался сдернуть куклу со своего окровавленного носа и заголосил на весь кабинет:

— Ганс! Фриц! Сюда, шнеллер! Он с силой отпихнул от себя Ивана Фёдоровича, но за дверью стояла мертвая тишина. Никто не прибежал. Дроссельмейстер метнул единственный глаз в угол кабинета, где только что стоял поднос с красным Щелкунчиком, и обомлел: поднос был пуст. А прямо у порога, застеленного дорогой ковровой дорожкой, молча валялись трупы тех самых«истинных арийцев» — Ганса и Фрица. Обоим охранникам аккуратно и глубоко перерезали горло чем-то вроде заточенного куска металлической пружины. Не успел немец осознать происходящее, как из тени за шкафом бесшумно выскочил Красный Щелкунчик. Иван Фёдорович подскочил с пола, а я, поняв, что отступать уже некуда, мгновенно бросился вперед. Втроем мы сбили опешившего Дроссельмейера с ног, повалили на дубовый паркет и намертво скрутили его же собственным кожаным ремнём и прочными шнурами от тяжелых портьер. Едва немец оказался беспомощно связанным, Красный Щелкунчик степенно кивнул мне и Иван Фёдоровичу, слегка приподняв нарисованную шляпу:

— Bonswa, mes amis, — проскрипел Франсуа Макандаль на плавном креольском, чуть растягивая гласные.

— Рад видеть вас в полном здравии.

— Взаимно, Франсуа, — буркнул Иван Фёдорович, усаживаясь прямо на грудь тяжело дышащего Дроссельмейстера. Седеющий немец жмурился от боли и с ненавистью смотрел на две деревянные фигурки. Допрашивать его взялся лично Щелкунов, направив ему в переносицу остриё тяжелой стальной кочерги, подхваченной у печи.

— Ну что, немецкая твоя рожа, колись, — оскалился Иван Фёдорович.

— Ты зачем меня в девяностые ушатал? Кому я перешёл дорогу?

— Иван… — прошипел Дроссельмейстер, плюясь кровью.

— Ничего личного, просто бизнес… Твой предприятий в гору рос, слишком быстро рос. Я хотеть единолично им владеть. Без твоих русских запросов и дерзости.

— Бизнесмен, блядь, — сплюнул Щелкунов.

— Ладно, с этим понятно. А с харей своей ты что сделал? Прошло почти тридцать лет, а ты всё такой же, только глаза одного нет! Колись, старый гад, почему не изменился совсем?! Дроссельмейстер перевёл взгляд на Красного Щелкунчика и ядовито хмыкнул:

— Макандаль научить… Секрет вечной молодости. Обряд особый, Маме Брижит адресовать. Твой чёрный приятель совсем не фильтровать речь за бутылкой хорошего шнапса, как я видеть… Секрет на самом деле простой: взять человека, мертв, зачитать молитва у его гроба и все его годы непотраченный себе забрать. Убиваешь юнца — и живи хоть ещё пол века!

— Но у этого ритуала есть издержка… — прошипел Дроссельмейер, сморщившись от боли, когда Иван Фёдорович сильнее надавил кочергой.