Щелкунчик

— Вечная жизнь… это то ещё проклятие, я. А ради этого я ведь убить собственный племянник, Фриц! Тело… оно просто рассыпаться на части, понимать? Ему непривычно жить дольше отпущенный богом срок! Отсюда и повязка эта, и трость! Вы если меня сейчас убить, то только услуга мне огромный окажете! Поверить, я уже и так наказан… Ладно ты, Иван, игрушка обычный. А виноват-то во всём этот Макандаль! Волшебник разговорчивый! И тебе про какой-то обряд сказать когда-то, и мне потом за шнапс болтать! Ну я его за эта болтовня и за Фриц тогда в девяностых и прикончить в наказание! Немец тяжело перевёл дыхание и метнул злой взгляд на Красного Щелкунчика:

— Вернуться, гадёныш, отомстить решить! В теле этот красный Щелкунчик, который я ему сам когда-то подарить… Пришёл меня ножом прирезать, но я оказаться сильнее, естественно! И мы договорились, что он будет мой помощник… Это он, урод, во всём виноват! И тебя, Иван, и меня подставить! Все взгляды в этот момент резко обернулись на Макандаля. Иван Фёдорович мгновенно переключил всё своё яростное внимание на красную куклу и грубо, со скрипом дерева, потащил её ближе к раскалённой чугунной печке.

— Ах ты змея островная, чернозадая! — орал Щелкунчик, с силой толкая подельника в сторону огня.

— Из-за тебя я такой! Что, допрыгался, сука? А давай-ка я с тобой сейчас покончу, а этого старикашку потом заберу! Рожа беспринципная, всё заварил и в кусты! Но Макандаль вовсе не собирался гореть. Тотчас же, затараторив на чистейшем английском, он замахал деревянными ручками, умоляя остановиться и обещая выход:

— Wait, wait, my friend! Look at him! У меня есть идея! Макандаль пояснил, что Дроссельмейер ведь давно жаловался ему на своё гниющее тело и муки бессмертия, а жить-то ему хочется долго и комфортно. И выход есть: провести взаимный ритуал по всем правилам Вуду, раз уж сосуды под рукой. Схема была безумной, но рабочей: душа Дроссельмейера переселяется в одного из обычных, пустых неодушевлённых Щелкунчиков, стоящих на столе, а душа Ивана Фёдоровича занимает освободившееся человеческое тело немца. Поразмыслив пару секунд, обе стороны — и жаждущий избавиться от боли немец, и озлобленный Щелкунов — неожиданно оказались согласны. Я стоял у стены, наблюдая за этим сюрреалистичным цирком, и чувствовал, как у меня тихо едет крыша. Деревянные куклы спорят с живым европейцем о переселении душ посреди ночного кабинета — впору было вызывать психиатров, а не полицию. Но делать было нечего. В ту же глухую ночь все мы — я, немец в отключке и две живые деревяшки — погрузились в машину и покатили к старому загородному кладбищу, прямо на заброшенную могилу Ивана Фёдоровича. Макандаль развернул настоящий шабаш: зажигал чёрные свечи, чертил на мёрзлой земле странные символы, бормотал заклинания на креольском и подливал в огонь какую-то вонючую мазь. Всё было сделано строго по канону. Воздух вокруг затрещал от статического электричества, земля качнулась, и в какой-то момент безжизненное человеческое тело Дроссельмейера судорожно вздохнуло, а его глаза распахнулись уже совсем другим, знакомым взглядом. Короче говоря, фокус удался: в теле Христиана Дроссельмейера теперь сидел Иван Фёдорович. И если разобраться в этом безумии окончательно, то красный Щелкунчик оказался гаитянским колдуном Макандалем, а синий — старым добрым немцем. После обряда мы с Щелкуновым — уже в человеческом обличье — вернулись обратно на фабрику, в тот самый кабинет. На столе всё так же стояли рядыком обычные деревянные куклы. Иван Фёдорович медленно поднял руки перед собой, пошевелил пальцами и расплылся в широкой, жутковатой ухмылке, глядя в зеркало на стене:

— Ой… какое же это чёртово счастье — снова нормально улыбаться! Не успел я и моргнуть, как новый«Дроссельмейер» резко метнулся к столу, схватил за шкирки две уцелевшие куклы (в которых метались души бывших партнёров) и без единого звука распахнул дверцу раскалённой печи, закинув их внутрь. С тяжелым стуком захлопнув засов, он прошипел сквозь зубы:

— Горите в аду, ублюдки заграничные. Он обернулся ко мне, хлопнув себя по карманам дорогого костюма:

— Ну что, Вова, спасибо тебе огромное. Что к жизни полноценной меня вернул, пацан. Внутри у меня всё сжалось от липкого, мерзкого ощущения. Смотреть на то, как чужая душа хозяйничает в чужом теле, и как он кинул немца с гаитянином, после такого кровавого фарса, было противно до тошноты. Но я натянул на лицо фальшивую улыбку и кивнул — в конце концов, деньги на карточке и в кармане не пахнут.

— А теперь что? — хмуро спросил я, разглядывая пустой кабинет.

— А теперь ничего, — подмигнул мне Иван Фёдорович в облике немецкого магната.

— Я тебя не забуду, поверь. Да и вообще… понимаешь, я же не просто фабрику обратно отжал, я сейчас забрал под контроль весь немецкий игрушечный холдинг! И знаешь, почти ничего делать не пришлось. Даже вывеску менять не надо — для всех остальных я остаюсь тем же уважаемым господином Христианом Дроссельмейером.

— А работа? — уточнил я на автомате.