Щелкунчик

— А мы и не в сказке живём, — отрезанно и мрачно прохрипел Щелкунчик.

— Жизнь гораздо сложнее… Шли годы. Все это время мы с Щелкунчиком оставались неразлучными союзниками. Друзей у меня в школе было немного, да и зачем они нужны, когда рядом есть один, стоящий сотен других? Я даже приобщал его к современности: иногда сажал рядом с собой и играл в PlayStation, а когда дома никого не было, резались в Мортал Комбат. Как он своими деревяшками комбинации делал, я ещё удивлялся, а под настроение мог закинуть в рюкзак и потащить с собой гулять по городу. Мать периодически заводила пластинку: «Вова, ты уже взрослый парень, сколько можно таскать эту старую рухлядь по квартире, выбрось его наконец!» Но я лишь отмахивался, заявляя, что это памятная вещь из детства, которую я никому не отдам. Я продолжал исправно кормить его — мышами, тараканами, жуками, — а взамен получал надежную защиту. И Щелкунчик отрабатывал свою«еду» на все сто. Методы у него были самые разные, но всегда безотказные. Например, когда задира из параллели, Пашка Мельников, отобрал у меня плеер, Щелкунчик ночью пробрался к нему во двор и начисто перепилил раму его горного велосипеда. На следующий день Пашка влетел на полной скорости в глубокий кювет и сломал ключицу. Или взять нашу злобную училку по алгебре, Марию Сергеевну. Стоило ей влепить мне незаслуженную двойку за четвертную контрольную, как следующей же ночью она проснулась от того, что кто-то методично и с жутким скрежетом царапал изнутри дверцу её шкафа, а утром на кухне все зеркала оказались изрисованы черным углем. Больше двоек мне не ставили. Наглый физрук, Игорь Николаевич, который постоянно унижал меня перед всем классом за неуклюжесть, однажды утром обнаружил свою «девятку» с полностью заклинившим двигателем — в масляный картер кто-то аккуратно засыпал пару горстей мелкого прокаленного песка. А когда задиристый Егор Смирнов из соседнего подъезда попытался отжать у меня телефон, у него на велосипеде прямо на ходу заклинило цепь так, что он пропахал носом асфальт, выбив себе два передних зуба. Я искренне удивлялся тому, откуда у деревянной куклы такой богатый арсенал умений — от диверсий до тонкого психологического террора. Он умел абсолютно всё. А правду о том, кем он является на самом деле, я узнал только когда мне исполнилось четырнадцать. В тот день всё и вскрылось… Это были последние учебные дни перед новогодними каникулами, но я, как назло — или, скорее, к счастью, — заболел. Я остался дома один, если не считать моего деревянного приятеля. Рано утром по Первому каналу крутили классический советский мультфильм про Щелкунчика. Я подозвал своего сожителя, ухмыльнувшись:

— Слышь, глянь, тебя показывают. Иди смотри. Мы сели перед экраном. Но стоило на телевизоре появиться мастеру Дроссельмейеру, как деревянная кукла резко переменилась в лице. Щелкунчик словно взбесился. Его оскаленный рот задергался, а деревянные кулаки с диким, сухим грохотом начали колотить по столу. Это зрелище было до жути сюрреалистичным.

— Дроссельмейер, тварь! Сука! Убью гада, убью, убью, убью! — орал он хриплым, сорванным голосом. Я, пытаясь скрыть страх за напускной бравадой, усмехнулся:

— Ты чего? В образ вжился, что ли?

— Да он настоящий, сука! Урод поганый! Это из-за него я такой!

— В смысле?! — растерялся я.

— А в детстве мне говорил, что мы не в сказке живём. Щелкунчик тяжело замолчал, глядя на экран погасшими стеклянными глазами. А затем тихо и жутко произвел то, чего не делал за все годы нашего знакомства:

— Налей водки. Отцовской. Я оцепенел, но спорить не стал. Сходил на кухню, зачерпнул из отцовского бара рюмку. Поставил перед ним. Деревянная рука неловко, но уверенно схватила рюмку, опрокинув её в деревянную пасть в один присест. По телу куклы прошла мелкая дрожь.

— Да, я говорил тебе, что мы не в сказке живём, — глухо начал он, глядя куда-то сквозь стену.

— Но всё получилось практически как в сказке. С печальным концом только. Да и с концом ли? Я же говорил тебе, что был человеком. Каким человеком, Вова… Щелкунов меня звали. Щелкунов Иван Фёдорович. В девяностые я и был хозяином той самой фабрики игрушек на улице Гастелло. И не только ей — во всей области фабриками игрушек владел. А ещё в девяностые были многочисленные иностранные партнёры, новые рынки, новые возможности… Ну и двое таких ублюдков сыграли роль в том, что я стал этим уродцем.