Щелкунчик

— Он самый! И… и он всегда рассказывал дома, когда за бутылкой сидел, что в девяностые… ну, когда немецкие акционеры пришли, а потом резко куда-то исчезли, — предприятие в один момент обанкротилось и развалилось!

— Никитин-то? Вот же мать твою, — злобно заскрипел Щелкунчик, подавшись вперёд.

— Моль канцелярская, крысиный король! Это он, значит, всю бухгалтерию и отчётность немцу слил? Маша яростно вскинулась на кровати, сжав кулаки:

— Заткнись! Он мне отец! И чтобы ты знал, между прочим, твой Дроссельмейер ему за это пятьсот немецких марок предложил! А ты ему за такую пахоту платил сущие гроши, вот он и согласился! Щелкунчик неожиданно остыл, хмыкнул и покачал деревянной головой:

— А, ну пятьсот марок — это всё меняет. Нет, правда. Я бы на его месте за такие деньги и сам себя продал, будь обычным клерком в те лихие времена. Так что зла я на него не держу. Точнее, держу, но мстить не буду. Ладно, проехали. Я перевёл взгляд с ожившей куклы на Машу, которая всё еще тяжело дышала от возмущения, и вдруг решил воспользоваться моментом:

— Слушай, Маш, а пойдём прогуляемся? Надо свежим воздухом подышать, всё спокойно обсудить. Тет-а-тет. Она с подозрением покосилась на меня, а я тут же добавил, кивнув на стол:

— Без тебя, деревянный. Щелкунчик только презрительно фыркнул, откинувшись на спинку стула, мол, идите-идите, бездельники. Мы накинули куртки и вышли на улицу. Стоял тёмный декабрьский вечер, хлопьями валил густой, пушистый снег, укутывая наш сонный провинциальный городок. Раз уж все карты были раскрыты, Маша всю дорогу подробно, с дрожью в голосе рассказывала, что ей пришлось пережить. Оказалось, она в детстве увидела точно такую же куклу на витрине и безумно захотела её себе. Родители подарили её на Новый год — и с этого момента начался сущий ад.

— Ты не понимаешь, Вова, — кутаясь в воротник шубы, шептала она, оглядываясь на заснеженные фонари.

— Он не просто скрипел. Он каждую ночь скребся когтями изнутри шкафа, катал по полу стеклянные шарики, а когда я просыпалась, стоял у кровати и тихо зловеще шёпотом требовал: «Ну принест мне ту мышку, а, ну принеси, тебе же ничего не стоит» Я думала, у меня крыша окончательно едет. Мама с папой меня по бабкам водили, святой водой брызгали, а он просто прятался под кроватью, когда они заходили, и жутко скалился мне в темноте. Меня в итоге из-за этого психоза на домашнее обучение перевели на полгода… Мы шли по безлюдным заснеженным улочкам, увлечённо перемывая кости нашему общему«знакомому», как сами того не заметив, забрели на окраину промзоны — к той самой заброшенной фабрике игрушек на улице Гастелло, где Иван Фёдорович когда-то встретил свой конец. И тут случилось странное. Мы привыкли видеть здесь лишь руины, выбитые стёкла и заросшие бурьяном сугробы. Но сейчас перед нами развернулась совершенно сюрреалистичная картина: на территории фабрики вовсю шли ремонтные работы. Горели прожекторы, сновали рабочие в сигнальных жилетах, а у главного входа и ворот стояло несколько больших крытых фургонов. Я прищурился, вглядываясь в темноту сквозь падающий снег, и прочитал на борту ближайшей машины наглые, выведенные готическим шрифтом буквы: «Drosselmeyer Spielzeug Co». Видя всю эту суету, мигающие прожекторы и людей в комбинезонах, я на секунду опешил.

— Надо валить отсюда и срочно рассказать всё Щелкунчику, — прошептал я, хватая Машу за рукав.

— Стой, Вова, не надо пока!

— Маша в испуге сжала мою руку.

— Ты понимаешь, что если эта деревянная тварь узнает, он же прямо сейчас заставит нас туда лезть? Давай сначала сами… Но тут у меня за спиной раздался подозрительный шорох. Замок на моём рюкзаке медленно расползся, и из тёмного нутра молча вылезла знакомая деревянная голова.

— Что, детишки, развлекаетесь без ме…

— Щелкунчик задорно начал было свою реплику, но вдруг его взгляд упёрся в свежие вывески и фургоны.

— Ебать… И у него буквально отвисла его механическая челюсть. Дроссельмейер вернулся. Прошло почти тридцать лет, а его компания снова торчала прямо здесь, на старых руинах. Вот только какого хрена им понадобилось в нашей захолустной промзоне накануне Нового года — оставалось полной загадкой. Я от неожиданности чуть не подпрыгнул и тихо вспылил на него:

— Ты нахрена с нами пошёл?! Я же русским языком сказал: «Без тебя, деревянный»! Ты что, в рюкзак пока я куртку надевал залез?! Ты всё слышал, да?!

— Всё слышал, всё именно так и было, — ничуть не смутившись, проскрипел Щелкунчик, поудобнее усаживаясь на краю моего рюкзака. Затем он перевёл свои нарисованные глазища на онемевшую Машу:

— Только, Маш, ты жутко неблагодарная. А? Забыла, что ли, как я тебя, совсем как в той сказке, от настоящей мыши спас? Ну да, я не сказочный принц, и мышь была не Мышиным Королём, конечно… Но у-у-ух, какая же она была серогорбая, страшная и злая! А я её зубами грыз, между прочим, пока ты на стуле визжала!

— Ага, спасибо огромное, — саркастично бросила Маша, кутаясь в шубу.

— Охуенную психологическую травму на всю жизнь оставил.