Питер Макфол, ветеран тихоокеанского театра боевых действий, узнав, что его сын хочет после колледжа во Вьетнам, решает рассказать то, что творилось во время службы после окончания войны, что же в 1947 произошло такое, о чем заставили молчать?
29 мин, 51 сек 18
Старый дом на окраине Нового Орлеана плавился от тяжелой вечерней духоты. За окнами гудел влажный, напитанный болотами воздух Луизианы, а в комнатах висела та особая, застоявшаяся тишина, которая поселилась здесь год назад, когда не стало Элизабет. Единственной нитью, удерживавшей Питера Макфола в этом мире, оставался сын. Ронни как раз сдавал последние выпускные экзамены в колледже, и Питер ждал этих дней с надеждой: парень вот-вот получит диплом, и впереди его ждет спокойная, мирная жизнь.
Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт.
— Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу.
Ронни бросил портфель на стул и нетерпеливо подался вперед.
— Экзамены ерунда, пап, почти всё сдал. Но сегодня к нам на кампус приходили агитаторы из армии. Набирают добровольцев во Вьетнам! Сержант сказал, что парням с дипломом сразу светит офицерское училище. Ты защищал страну, прошел Вторую мировую и вернулся героем… Я не хочу отсиживаться в тихом офисе, когда там решается всё. Я хочу воевать, как ты.
Питер замер. В груди всё сжалось от ледяного, давнего страха. Он посмотрел на длинные, чистые пальцы сына, не знавшие грязи тропиков, и медленно качнул головой.
— И зачем тебе туда? — тихо, с тяжелой давкой в голосе спросил Питер.
— Я родину защищал, Ронни. На нас напали, наш дом был в опасности. А ты кого защищать в чужой стране будешь?
— Мы идем останавливать коммунистов! — горячо возразил Ронни.
— Раздавим их там и вернемся дома победителями!
— А победите вы этих гуков, точно уверен, что победите окончательно?
— Питер горько усмехнулся и медленно достал из пачки сигарету.
— Я бы так не сказал… Ты понятия не имеешь, Ронни, что такое азиатские джунгли и что они способны сделать с людьми.
В кухне повисла пауза, нарушаемая лишь мерным гудением потолочного вентилятора. Питер чиркнул спичкой. То, что он собирался сделать прямо сейчас, нарушало подписку о неразглашении, которую он давал под прицелом офицеров военной контрразведки. События 1947 года на Филиппинах были погребены под строжайшим грифом государственной тайны. Армия США сделала всё, чтобы об этом инциденте никто и никогда не узнал, а выжившим пригрозили трибуналом за единое сказанное слово.
Почти двадцать лет Питер держал этот ужас в себе, не обмолвившись даже с покойной женой. Но сейчас он понимал: если не сломать эту хрупкую иллюзию армейской романтики прямо сейчас, его сын уедет за океан и сгорит там заживо.
— Садись, Ронни, — проговорил Питер, и в его голосе прорезался сухой, стальной гул ветерана.
— Забудь про агитационные плакаты. Я расскажу тебе кое-что. В сорок седьмом, когда официальная война уже два года как закончилась, наш отряд удерживал базу на Филиппинах. То, что там произошло… это государственная тайна. Если кто-то узнает, что я тебе это открыл, меня сгноят в тюрьме. Но ты выслушаешь всю правду от начала и до конца.
Питер затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, выдохнул густой дым в кухонную духоту и посмотрел сыну прямо в глаза.
— База наша называлась «Форт-Сан-Педро», хотя фортом там и не пахло, — голос ветерана звучал глухо, с хрипотцой человека, который долго молчал.
— Так, пара хлипких бараков, два бетонных дзота да выжженная в джунглях полоса из утоптанной грязи. Конец сорок седьмого. Война официально кончилась два года назад, а нас туда заперли — охранять списанный хлам и жрать тушенку, пока бумажные крысы из Вашингтона оформят демобилизацию. Вокруг — зелёная стена, мошкара, дикая влажность и океан. Ни дорог, ни поселков. Раз в пару недель прилетала старая «Дакота», сбрасывала цинки, почту да провизию и улетала обратно. Всё. Полная изоляция.
Командовал нами капитан Паркер. Мужик суровый, фанат устава, но справедливый. У него служба шла как часы. И вот в один из дней на взлетку садится транспортник. Для нас — настоящий праздник! Привезли новую форму, медикаменты, а главное — впервые за три месяца свежие овощи и мясо.
Кухней у нас заправлял Коннор. На самом деле у этого индейца было длиннющее имя из тридцати букв, хрен выговоришь, так что все звали его просто Коннором. Вечно бурчал, ругал паршивые жаровни, но поваром был от бога — мог из сухого пайка и болотной травы сообразить ужин не хуже, чем в ресторане. В тот день Коннор лично встретил самолет. Встал с планшетом, принялся сверять ящики: «Так, свинина — есть, картошка — есть, капуста — есть». Сверил всё до последнего гвоздя, расписался и пошел на кухню колдовать над ужином.
А ближе к вечеру Коннор буквально влетел к Паркеру с красным от злости лицом.
Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт.
— Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу.
Ронни бросил портфель на стул и нетерпеливо подался вперед.
— Экзамены ерунда, пап, почти всё сдал. Но сегодня к нам на кампус приходили агитаторы из армии. Набирают добровольцев во Вьетнам! Сержант сказал, что парням с дипломом сразу светит офицерское училище. Ты защищал страну, прошел Вторую мировую и вернулся героем… Я не хочу отсиживаться в тихом офисе, когда там решается всё. Я хочу воевать, как ты.
Питер замер. В груди всё сжалось от ледяного, давнего страха. Он посмотрел на длинные, чистые пальцы сына, не знавшие грязи тропиков, и медленно качнул головой.
— И зачем тебе туда? — тихо, с тяжелой давкой в голосе спросил Питер.
— Я родину защищал, Ронни. На нас напали, наш дом был в опасности. А ты кого защищать в чужой стране будешь?
— Мы идем останавливать коммунистов! — горячо возразил Ронни.
— Раздавим их там и вернемся дома победителями!
— А победите вы этих гуков, точно уверен, что победите окончательно?
— Питер горько усмехнулся и медленно достал из пачки сигарету.
— Я бы так не сказал… Ты понятия не имеешь, Ронни, что такое азиатские джунгли и что они способны сделать с людьми.
В кухне повисла пауза, нарушаемая лишь мерным гудением потолочного вентилятора. Питер чиркнул спичкой. То, что он собирался сделать прямо сейчас, нарушало подписку о неразглашении, которую он давал под прицелом офицеров военной контрразведки. События 1947 года на Филиппинах были погребены под строжайшим грифом государственной тайны. Армия США сделала всё, чтобы об этом инциденте никто и никогда не узнал, а выжившим пригрозили трибуналом за единое сказанное слово.
Почти двадцать лет Питер держал этот ужас в себе, не обмолвившись даже с покойной женой. Но сейчас он понимал: если не сломать эту хрупкую иллюзию армейской романтики прямо сейчас, его сын уедет за океан и сгорит там заживо.
— Садись, Ронни, — проговорил Питер, и в его голосе прорезался сухой, стальной гул ветерана.
— Забудь про агитационные плакаты. Я расскажу тебе кое-что. В сорок седьмом, когда официальная война уже два года как закончилась, наш отряд удерживал базу на Филиппинах. То, что там произошло… это государственная тайна. Если кто-то узнает, что я тебе это открыл, меня сгноят в тюрьме. Но ты выслушаешь всю правду от начала и до конца.
Питер затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, выдохнул густой дым в кухонную духоту и посмотрел сыну прямо в глаза.
— База наша называлась «Форт-Сан-Педро», хотя фортом там и не пахло, — голос ветерана звучал глухо, с хрипотцой человека, который долго молчал.
— Так, пара хлипких бараков, два бетонных дзота да выжженная в джунглях полоса из утоптанной грязи. Конец сорок седьмого. Война официально кончилась два года назад, а нас туда заперли — охранять списанный хлам и жрать тушенку, пока бумажные крысы из Вашингтона оформят демобилизацию. Вокруг — зелёная стена, мошкара, дикая влажность и океан. Ни дорог, ни поселков. Раз в пару недель прилетала старая «Дакота», сбрасывала цинки, почту да провизию и улетала обратно. Всё. Полная изоляция.
Командовал нами капитан Паркер. Мужик суровый, фанат устава, но справедливый. У него служба шла как часы. И вот в один из дней на взлетку садится транспортник. Для нас — настоящий праздник! Привезли новую форму, медикаменты, а главное — впервые за три месяца свежие овощи и мясо.
Кухней у нас заправлял Коннор. На самом деле у этого индейца было длиннющее имя из тридцати букв, хрен выговоришь, так что все звали его просто Коннором. Вечно бурчал, ругал паршивые жаровни, но поваром был от бога — мог из сухого пайка и болотной травы сообразить ужин не хуже, чем в ресторане. В тот день Коннор лично встретил самолет. Встал с планшетом, принялся сверять ящики: «Так, свинина — есть, картошка — есть, капуста — есть». Сверил всё до последнего гвоздя, расписался и пошел на кухню колдовать над ужином.
А ближе к вечеру Коннор буквально влетел к Паркеру с красным от злости лицом.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 8
