Питер Макфол, ветеран тихоокеанского театра боевых действий, узнав, что его сын хочет после колледжа во Вьетнам, решает рассказать то, что творилось во время службы после окончания войны, что же в 1947 произошло такое, о чем заставили молчать?
29 мин, 51 сек 19
Пропали два тяжелых деревянных ящика. Один с капустой, другой с картошкой. Представляешь? Наглухо закрытая база, вокруг колючая проволока, часовые. И кто-то умудряется умыкнуть сырую картошку и кочаны. Это же не хот-доги, Ронни! Не сигареты и не виски, чтобы рисковать трибуналом. Кому сдалась капуста? А главное — как? Склад заперт, замки целы, сетка по периметру не тронута, а на влажной земле вокруг барака — ни единого следа.
Паркер сначала решил, что это шутка. Перерыли всю кухню, обшарили бараки — пусто. Виновных нет. Ну, капитан ругнулся и махнул рукой: мол, тыловые писари в Маниле напутали в накладных, просто забыли погрузить.
А через час к Паркеру приходит наш медик. У него ровно та же история: из закрытой палатки исчезли два ящика. С бинтами и медицинским спиртом. И снова — ни порванного тента, ни единого звука, ни следов на грязи. Медик тоже почесал затылок и решил, что это обычная путаница при погрузке.
Мы тогда посмеялись, Ронни. Решили, что штабные в Маниле опять напились и сбились со счета. Нам и в голову не могло прийти, что ни тыловики, ни снабженцы тут ни при чем. Что эти овощи и бинты… были только первым шагом.
— Первые пару дней мы спихивали всё на дурацкую путаницу в накладных и жару, — Питер глубоко затянулся, и дым медленно поплыл над столом.
— А потом джунгли начали скрестись в наши двери.
Две ночи подряд те из нас, кто не мог спать из-за удавки липкого тропического зноя, слышали шорох под сваями. Казармы-то наши стояли на полутораметровых деревянных столбах, чтобы пол не гнил от болотной сырости. И вот ты лежишь в темноте, а прямо под твоими нарами кто-то медленно, шаг за шагом, переминается с ноги на ногу. Выбегаешь с фонарем и кольтами наголо, светишь под барак — никого. Только сухая грязь и паутина.
На третий день Миллер тихо подошел к капитану. Миллер был тертым калачом, прошел всю войну от первой высадки до кровавой мясорубки на Иводзиме. И вот этот парень, сжимая дрожащие пальцы, признается, что ночью сквозь щели в полу слышал шепот. Тихую, размеренную японскую речь. Он бы её ни с чем не спутал — слишком много слушал её в окопах. Но Миллер сам себе не поверил. Подумал, что мозги окончательно поплыли от тропической лихорадки и старой контузии. Решил, что это ПТСР догнало его спустя два года. Паркер посмотрел на него с жалостью и отправил в медпункт на диспансеризацию — отлежаться да попить успокоительное.
А на четвертый день хваленая дисциплина Паркера треснула по швам.
Утром при проверке оружейки выяснилось, что из пирамид пропало несколько винтовок M1 Garand и ровно два «Томпсона» с дисковыми магазинами. И сделано это было ювелирно, Ронни. Ни один замок не взломан, двери заперты изнутри на щеколду, петли не тронуты. Оружие просто испарилось. Паркер рвал и метал так, что у него жилы на шее чуть не лопнули. Часовые, дежурившие в ту ночь у оружейки, клялись, что ничего не видели, но под тяжелым взглядом капитана признались: под утро каждый вздремнул буквально минут на десять. Наряд провинившимся впаяли такой суровый, что парни в кровь сбили руки, драив плац и туалеты. Но стволы так и не нашли.
На пятый день стало окончательно ясно: кто-то методично и безжалостно нам вредит.
У нас на базе было три армейских джипа. Утром две машины отправились на плановый объезд периметра вдоль границы джунглей. На обратном пути, на спуске у старого оврага, у обоих джипов одновременно выбило коробки передач и отказали тормоза. Позже выяснится, что кто-то ночью залез под днище и ювелирно подпилил тормозные шланги. Машины на полной скорости вылетели с грунтовки и впечатались в пальмы. Чудо, что парни остались живы, но их изуродовало знатно: открытые переломы, выбитые зубы, глубокие рваные раны от разлетевшихся стекол.
Их на руках притащили в тот же медпункт, где лежал Миллер. Врач едва успевал накладывать швы. И вот тогда по базе впервые пополз настоящий, липкий страх. Люди начали оглядываться на стены джунглей и задавать себе вопрос: с кем или с чем мы вообще воюем?
— А на шестую ночь, Ронни, начался настоящий ад, — Питер тяжело опустил ладонь на стол, и чашка с застывшим кофе звякнула.
— Всё, что было до этого, оказалось лишь увертюрой.
Около трех часов ночи базу сотряс такой удар, что у нас в бараке вылетели редкие стеклянные рамки. Грохот стоял такой, будто прямо на нас упал авиационный снаряд. Все подорвались с нар, кто в чем был — в нижнем белье, с винтовками наперевес, выскочили на улицу.
Над дальним краем лагеря поднимался столб огня и густого черного дыма. Они взорвали нашу вышку связи.
Причем сработали на редкость профессионально: взрывчатку заложили ровно под несущие опоры и в будочку с генератором. Радиостанцию разнесло в щепки, куски изуродованного металла летели через всю взлетку. За одну секунду нас полностью отрезали от внешнего мира. Ни вызвать транспортник, ни запросить помощь из Манилы, ни дать сигнал штабу. Мы оказались в абсолютной изоляции посреди бесконечных тропиков.
Паркер сначала решил, что это шутка. Перерыли всю кухню, обшарили бараки — пусто. Виновных нет. Ну, капитан ругнулся и махнул рукой: мол, тыловые писари в Маниле напутали в накладных, просто забыли погрузить.
А через час к Паркеру приходит наш медик. У него ровно та же история: из закрытой палатки исчезли два ящика. С бинтами и медицинским спиртом. И снова — ни порванного тента, ни единого звука, ни следов на грязи. Медик тоже почесал затылок и решил, что это обычная путаница при погрузке.
Мы тогда посмеялись, Ронни. Решили, что штабные в Маниле опять напились и сбились со счета. Нам и в голову не могло прийти, что ни тыловики, ни снабженцы тут ни при чем. Что эти овощи и бинты… были только первым шагом.
— Первые пару дней мы спихивали всё на дурацкую путаницу в накладных и жару, — Питер глубоко затянулся, и дым медленно поплыл над столом.
— А потом джунгли начали скрестись в наши двери.
Две ночи подряд те из нас, кто не мог спать из-за удавки липкого тропического зноя, слышали шорох под сваями. Казармы-то наши стояли на полутораметровых деревянных столбах, чтобы пол не гнил от болотной сырости. И вот ты лежишь в темноте, а прямо под твоими нарами кто-то медленно, шаг за шагом, переминается с ноги на ногу. Выбегаешь с фонарем и кольтами наголо, светишь под барак — никого. Только сухая грязь и паутина.
На третий день Миллер тихо подошел к капитану. Миллер был тертым калачом, прошел всю войну от первой высадки до кровавой мясорубки на Иводзиме. И вот этот парень, сжимая дрожащие пальцы, признается, что ночью сквозь щели в полу слышал шепот. Тихую, размеренную японскую речь. Он бы её ни с чем не спутал — слишком много слушал её в окопах. Но Миллер сам себе не поверил. Подумал, что мозги окончательно поплыли от тропической лихорадки и старой контузии. Решил, что это ПТСР догнало его спустя два года. Паркер посмотрел на него с жалостью и отправил в медпункт на диспансеризацию — отлежаться да попить успокоительное.
А на четвертый день хваленая дисциплина Паркера треснула по швам.
Утром при проверке оружейки выяснилось, что из пирамид пропало несколько винтовок M1 Garand и ровно два «Томпсона» с дисковыми магазинами. И сделано это было ювелирно, Ронни. Ни один замок не взломан, двери заперты изнутри на щеколду, петли не тронуты. Оружие просто испарилось. Паркер рвал и метал так, что у него жилы на шее чуть не лопнули. Часовые, дежурившие в ту ночь у оружейки, клялись, что ничего не видели, но под тяжелым взглядом капитана признались: под утро каждый вздремнул буквально минут на десять. Наряд провинившимся впаяли такой суровый, что парни в кровь сбили руки, драив плац и туалеты. Но стволы так и не нашли.
На пятый день стало окончательно ясно: кто-то методично и безжалостно нам вредит.
У нас на базе было три армейских джипа. Утром две машины отправились на плановый объезд периметра вдоль границы джунглей. На обратном пути, на спуске у старого оврага, у обоих джипов одновременно выбило коробки передач и отказали тормоза. Позже выяснится, что кто-то ночью залез под днище и ювелирно подпилил тормозные шланги. Машины на полной скорости вылетели с грунтовки и впечатались в пальмы. Чудо, что парни остались живы, но их изуродовало знатно: открытые переломы, выбитые зубы, глубокие рваные раны от разлетевшихся стекол.
Их на руках притащили в тот же медпункт, где лежал Миллер. Врач едва успевал накладывать швы. И вот тогда по базе впервые пополз настоящий, липкий страх. Люди начали оглядываться на стены джунглей и задавать себе вопрос: с кем или с чем мы вообще воюем?
— А на шестую ночь, Ронни, начался настоящий ад, — Питер тяжело опустил ладонь на стол, и чашка с застывшим кофе звякнула.
— Всё, что было до этого, оказалось лишь увертюрой.
Около трех часов ночи базу сотряс такой удар, что у нас в бараке вылетели редкие стеклянные рамки. Грохот стоял такой, будто прямо на нас упал авиационный снаряд. Все подорвались с нар, кто в чем был — в нижнем белье, с винтовками наперевес, выскочили на улицу.
Над дальним краем лагеря поднимался столб огня и густого черного дыма. Они взорвали нашу вышку связи.
Причем сработали на редкость профессионально: взрывчатку заложили ровно под несущие опоры и в будочку с генератором. Радиостанцию разнесло в щепки, куски изуродованного металла летели через всю взлетку. За одну секунду нас полностью отрезали от внешнего мира. Ни вызвать транспортник, ни запросить помощь из Манилы, ни дать сигнал штабу. Мы оказались в абсолютной изоляции посреди бесконечных тропиков.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 8
