Питер Макфол, ветеран тихоокеанского театра боевых действий, узнав, что его сын хочет после колледжа во Вьетнам, решает рассказать то, что творилось во время службы после окончания войны, что же в 1947 произошло такое, о чем заставили молчать?
29 мин, 51 сек 22
Ночью мы устроим им засаду. Мы дадим им вылезти наружу — и встретим так, чтобы ни одна тварь не ушла обратно под землю.
— И что бы ты думал, Ронни? Они пришли той же ночью. Эти ублюдки были уверенны в своей безнаказанности на все сто. Но они не знали, что мы их ждем.
Меня тоже поставили в группу засады. Мы залегли в самых темных углах барака, сжимая «томпсоны» и«гаранды» до посинения в пальцах. Вокруг — хоть глаз выколи, душно, пот застилает глаза, а ты даже вздохнуть боишься, чтобы не сорвать операцию. Час сидим, два… Вены на висках стучат как бешеные.
И вдруг — слышим.
Тихий, сухой хруст под досками. Шуршание грязи, сопение. Из того самого лаза под сваями медленно, один за другим, начинают вылезать силуэты. Мы замерли, едва не перестав дышать. Смотрим, как они выбираются на свет слабых лунных лучей из щелей.
И тут до нас доходит. Никакая это не чертовщина, Ронни. Внатуре — люди.
На них были истрепанные, превратившиеся в лохмотья формы Императорской армии. На головах — полевые кепки с выцветшими тканевыми кокардами и императорской печатью. Они вылезли, пригнулись и тихонько так между собой перешептываются на своем языке, высматривая, куда ударить на этот раз. Абсолютно не подозревая, что дула десятка винтовок смотрят им прямо в затылки.
И тут мы вываливаемся из засады.
Вспыхивают тяжелые армейские фонари, щелкают затворы — звук такой, что у них земля из-под ног ушла. Мы направили на них всё, что у нас было. О'Нил шагнул вперед и на чистейшем, жестком японском — он воевал на Тихоокеанском и знал язык — рявкнул приказ бросить оружие и сдаться.
Они замерли как вкопанные. В свете фонарей мы увидели их лица — худые, обтянутые желтоватой кожей, дикие глаза, в которых смешались шок и ярость. Главный из них — высохший, как мумия, офицер с огрызком катаны на поясе — медленно оглядел наши стволы, понял, что шансов нет, тяжело вздохнул и медленно поднял руки вверх. А затем отрывисто скомандовал своим сделать то же самое.
Они сложили на пол свои уворованные у нас «томпсоны» и ножи. О'Нил приказал немедленно вязать их, пленить и тащить в штаб. Мы собирались допросить их и наконец узнать, какого дьявола здесь происходило последние две недели.
— Мне повезло попасть в конвой — если вообще можно назвать везением право стоять рядом с этими тварями, — голос Питера был глухим, а руки стиснули край стола так, что ногти побелели.
— О'Нил взял меня и еще троих парней охранять допрос в штабе. Их завели четверых: сам главарь и трое подчиненных — Маэда, Нишикино и Танака. Они выглядели как обтянутые кожей скелеты, но смотрели на нас с дикой, звериной ненавистью.
У нас кровь закипала, Ронни. Каждому из нас хотелось не просто пустить им пулю в лоб, а вытащить во двор и забить камнями прямо в грязи — за Паркера, за Маккормика, за изувеченных парней из третьей группы. Но О'Нил держал себя в руках, да и закон есть закон.
О'Нил сел за стол, оглядел их холодно и задал первый вопрос:
— Сколько вас скрывается в джунглях?
— Еще двадцать человек, — без единой эмоции ответил Накамура на чистом, ровном английском.
Двадцать голодных, загнанных в угол фанатиков. У нас внутри всё похолодело.
Тогда О'Нил наклонился вперед и спросил:
— Вы хоть знаете, что война окончена?
Накамура впервые ухмыльнулся, и эта ухмылка была похожа на шрам:
— Как окончена? А вы что здесь делаете? Если война кончилась, почему ваши солдаты всё еще на нашей земле?
О'Нил молча достал из планшета и бросил на стол пожелтевшую газету с фотографией линкора «Миссури» и агитационную листовку о капитуляции Империи.
— Война закончилась два года назад. Ваша страна сдалась.
Я смотрел на Накамуру в этот момент, Ронни. Это надо было видеть. С него мгновенно слетела вся его самурайская спесь. Он впился глазами в иероглифы и английские заголовки, его зрачки сузились, а губы задрожали. Это был не просто шок — на наших глазах рушился весь его мир. Человек осознал, что два года они жрали червей, гнили в подземных норах и резали людей абсолютно впустую!
— Это… это дезинформация, — прошептал Накамура, и в его голосе прорезалась дикая боль.
— Вражеская пропаганда! У нас нет связи с центром с сорок пятого года. Последним приказом нашего командования было держать этот сектор и сопротивляться любому врагу. Мы знали, что вы на Иводзиме, и верили, что Империя отстоит свои земли!
О'Нил жестко перебил его:
— Никто за вами не придет, Накамура. Вы воюете с призраками. И делаете это как трусливые крысы. Замки целы, периметр под прожекторами, никаких следов… И где ваша хваленая честь самураев — резать спящих людей, исподтишка ломать машины и таскать картошку по ночам?
— Честь? — тихо, с леденящей яростью выплюнул Накамура.
— О какой чести ты говоришь, капитан? Когда мои люди умирают от гангрены и жрут сырых сороконожек, честь — это роскошь для мертвецов! В джунглях нет чести, есть только те, кто выжил, и те, кто сгнил. Нам нужна была еда, ваши бинты и оружие, чтобы продолжить борьбу.
О'Нил уперся руками в стол и въелся в него взглядом:
— И что бы ты думал, Ронни? Они пришли той же ночью. Эти ублюдки были уверенны в своей безнаказанности на все сто. Но они не знали, что мы их ждем.
Меня тоже поставили в группу засады. Мы залегли в самых темных углах барака, сжимая «томпсоны» и«гаранды» до посинения в пальцах. Вокруг — хоть глаз выколи, душно, пот застилает глаза, а ты даже вздохнуть боишься, чтобы не сорвать операцию. Час сидим, два… Вены на висках стучат как бешеные.
И вдруг — слышим.
Тихий, сухой хруст под досками. Шуршание грязи, сопение. Из того самого лаза под сваями медленно, один за другим, начинают вылезать силуэты. Мы замерли, едва не перестав дышать. Смотрим, как они выбираются на свет слабых лунных лучей из щелей.
И тут до нас доходит. Никакая это не чертовщина, Ронни. Внатуре — люди.
На них были истрепанные, превратившиеся в лохмотья формы Императорской армии. На головах — полевые кепки с выцветшими тканевыми кокардами и императорской печатью. Они вылезли, пригнулись и тихонько так между собой перешептываются на своем языке, высматривая, куда ударить на этот раз. Абсолютно не подозревая, что дула десятка винтовок смотрят им прямо в затылки.
И тут мы вываливаемся из засады.
Вспыхивают тяжелые армейские фонари, щелкают затворы — звук такой, что у них земля из-под ног ушла. Мы направили на них всё, что у нас было. О'Нил шагнул вперед и на чистейшем, жестком японском — он воевал на Тихоокеанском и знал язык — рявкнул приказ бросить оружие и сдаться.
Они замерли как вкопанные. В свете фонарей мы увидели их лица — худые, обтянутые желтоватой кожей, дикие глаза, в которых смешались шок и ярость. Главный из них — высохший, как мумия, офицер с огрызком катаны на поясе — медленно оглядел наши стволы, понял, что шансов нет, тяжело вздохнул и медленно поднял руки вверх. А затем отрывисто скомандовал своим сделать то же самое.
Они сложили на пол свои уворованные у нас «томпсоны» и ножи. О'Нил приказал немедленно вязать их, пленить и тащить в штаб. Мы собирались допросить их и наконец узнать, какого дьявола здесь происходило последние две недели.
— Мне повезло попасть в конвой — если вообще можно назвать везением право стоять рядом с этими тварями, — голос Питера был глухим, а руки стиснули край стола так, что ногти побелели.
— О'Нил взял меня и еще троих парней охранять допрос в штабе. Их завели четверых: сам главарь и трое подчиненных — Маэда, Нишикино и Танака. Они выглядели как обтянутые кожей скелеты, но смотрели на нас с дикой, звериной ненавистью.
У нас кровь закипала, Ронни. Каждому из нас хотелось не просто пустить им пулю в лоб, а вытащить во двор и забить камнями прямо в грязи — за Паркера, за Маккормика, за изувеченных парней из третьей группы. Но О'Нил держал себя в руках, да и закон есть закон.
О'Нил сел за стол, оглядел их холодно и задал первый вопрос:
— Сколько вас скрывается в джунглях?
— Еще двадцать человек, — без единой эмоции ответил Накамура на чистом, ровном английском.
Двадцать голодных, загнанных в угол фанатиков. У нас внутри всё похолодело.
Тогда О'Нил наклонился вперед и спросил:
— Вы хоть знаете, что война окончена?
Накамура впервые ухмыльнулся, и эта ухмылка была похожа на шрам:
— Как окончена? А вы что здесь делаете? Если война кончилась, почему ваши солдаты всё еще на нашей земле?
О'Нил молча достал из планшета и бросил на стол пожелтевшую газету с фотографией линкора «Миссури» и агитационную листовку о капитуляции Империи.
— Война закончилась два года назад. Ваша страна сдалась.
Я смотрел на Накамуру в этот момент, Ронни. Это надо было видеть. С него мгновенно слетела вся его самурайская спесь. Он впился глазами в иероглифы и английские заголовки, его зрачки сузились, а губы задрожали. Это был не просто шок — на наших глазах рушился весь его мир. Человек осознал, что два года они жрали червей, гнили в подземных норах и резали людей абсолютно впустую!
— Это… это дезинформация, — прошептал Накамура, и в его голосе прорезалась дикая боль.
— Вражеская пропаганда! У нас нет связи с центром с сорок пятого года. Последним приказом нашего командования было держать этот сектор и сопротивляться любому врагу. Мы знали, что вы на Иводзиме, и верили, что Империя отстоит свои земли!
О'Нил жестко перебил его:
— Никто за вами не придет, Накамура. Вы воюете с призраками. И делаете это как трусливые крысы. Замки целы, периметр под прожекторами, никаких следов… И где ваша хваленая честь самураев — резать спящих людей, исподтишка ломать машины и таскать картошку по ночам?
— Честь? — тихо, с леденящей яростью выплюнул Накамура.
— О какой чести ты говоришь, капитан? Когда мои люди умирают от гангрены и жрут сырых сороконожек, честь — это роскошь для мертвецов! В джунглях нет чести, есть только те, кто выжил, и те, кто сгнил. Нам нужна была еда, ваши бинты и оружие, чтобы продолжить борьбу.
О'Нил уперся руками в стол и въелся в него взглядом:
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 5 из 8
